А теперь пусть поднимут руку те, кто знает, из чего делают растительное масло! Те, которые считают, что из оливок, могут опустить руки. Они правы, но мы живем не в Греции, а на Украине. На Украине, как следует из оставшихся поднятых рук, растительное масло производят исключительно из подсолнечника.

Все знают, как это делается? Опустили руки. Для остальных – в общих чертах. Сначала семечки подсолнечника жарят (или не жарят), затем измельчают, а потом кладут под мощный пресс. Пресс выдавливает масло, а «обезмасленная» масса, в просторечии именуемая поэтичным словом «макуха», идет в отходы. Скажем, на корм скоту.

Макуха во все века и времена пользовалась повышенным спросом у рыбаков.

Стоп, стоп, стоп! Мы тоже в детстве с удовольствием жевали макуху, особенно свеженькую, еще теплую, прямо из-под пресса. Допускаю, что кое-кто из рыбаков до сих пор балуется этим деликатесом. Я их понимаю. Но рыбакам макуха нужна как приманка (или прикормка) рыбам. Вот откуда повышенный спрос. Простите, это я просто оговорился. Следовало сказать так: «Макуха во все века и времена пользовалась повышенным спросом у рыб».

Так вот. Тамара нашла в кустах потерянный (может – припрятанный) кусок макухи. Почти полдиска. И это со стороны судьбы был почти царский подарок!

До того, прямо скажем, счастливого дня девочка-отличница макуху и не нюхала, но не раз видела, как малыши попроще уплетают ее за обе щеки. А теперь довелось и понюхать (пахнет жареными семечками) и пожевать (тоже напоминает жареные семечки). Макуха была еще не старой (возможно, ей было всего пару недель от роду), а поэтому в ней сохранился и аромат, и вкус. Но макуха не была и свежей, поэтому кусать ее как, например, пирожок с мясом, было непросто. Убедившись в этом, Тома стала размачивать свою находку прямо в реке и небольшими кусочками отправлять в рот.

Разнообразие меню увеличилось, а посему жизнь вместе с радостными предчувствиями скорого освобождения стала казаться светлой и радостной.

Тамара бегала от берега к берегу, выглядывая шикарную моторку с отцом на борту. По пути она забегала то на щавелевую поляну, то обносила шелковицу, то размачивала в Днепре макуху. В суете и маете она не сразу заметила, как с запада подобралась свирепая свинцовая туча, блистающая гневными молниями и ругающаяся нехорошими словами на своем небесном наречии. Когда тучка добралась до солнышка, резко похолодало, вырвавшийся на свободу из жаркого плена ветер поднял темную волну, украшенную белыми бурунчиками пены, а с неба полил дождь.

Сначала это были отдельные крупные капли-разведчики. Они падали на прогретый солнышком песок, поднимая тучки пыли и пара. «Тук, тук, тук» - передавали они на небо свои тайные сообщения. Разведка, по-видимому, оказалась успешной, ибо вслед за разведчиками уже неслись, набирая скорость, основные силы. «Бей! Бей! Гр-р-роми!» – отдавал приказы гром. Небесная пехота сплошным потоком обрушилась на всех и вся, и уже не пыль поднималась от сухого песочка, а вскипали большущие пузыри на лужах и на бушующих в неистовстве волнах. «Бей! Бей!» – командовал гром, посылая одну за другой сигнальные ракеты молний. Тучи подчинились и послали в бой свою тяжелую артиллерию – крупные, величиной с голубиное яйцо, куски льда. Если каплям-пехотинцам деревья еще противостояли, отводя густой листвой потоки небесной воды по сторонам, то град победил земную зелень полностью и окончательно: градины легко пробивали кроны деревьев, захватывая по пути наиболее упрямые листья и даже маленькие веточки… «Бей! Давай! Гр-роми!» – гром упивался добытой победой, выжимая из каждой тучки по максимуму, подстегивая и подстегивая их ударами молний как кнутами. И уже не видно песка, он покрыт холодным белым покрывалом, которое живет, дышит градинами, отскакивающими от своих более удачливых сородичей, которые первыми припали к теплому песку и тихо тают от восторга.

«Давай! Давай! Бей!» – гром погнал свои армии-тучи дальше на восток, а тучки, идущие в арьергарде, с высоты птичьего полета осматривают поле недавней битвы. Вот столетний дуб, расколовшийся от удара молнии надвое, вот десятки и сотни гектаров хлебов, намертво уложенных градом на матушку-землю, вот гребля, разрушенная лавиной воды, несущейся к Днепру… А вот девочка, избитая градом и облитая холодной водой. Она стоит под старой ракитой, втянув голову в плечи и прижимает к груди кусочек какого-то жмыха. Это тучкам неинтересно. Интересно то, что на девочке нет ни единой сухой нитки, а посиневшие губы дрожат от холода. Ручки и ножки у девочки покрыты гусиной кожей и тоже приобрели синеватый оттенок. «Добр-рая р-р-работа!» - прокомментировал увиденное тучками зрелище удаляющийся гром. «Р-работа! Бой! Бой!» – вновь прозвучал боевой клич, и тучки рванули вслед за войском.

Если град надеялся на очень теплый прием, то он несколько ошибся. Солнышко стыдливо спряталось за тучки и до конца дня так и не появилось. Девочке не удалось даже лучика поймать, чтобы подсушиться и слегка обогреться.

К ночи град растаял, но теплее не стало. Остывшей земле нечем было платить дань пришедшей ночи – остатки тепла, смытого холодным дождем, ушли на ублажение града, а солнышко, сочтя свою миссию на сегодня законченной, ушло на покой. Ночь в течение долгих часов молча смотрела на приплясывающую на мокром берегу девочку, и тихо растаяла, уступив место по-осеннему хмурому утру.

Завершились четвертые сутки Томкиной робинзонады.

Впервые за все время пребывания на острове в Томкину душу пришло отчаяние… Если бы сейчас из-за поворота появилась Галька-браконьерша в своей обшарпанной лодке, то Томка кинулась бы ей на шею и расцеловала. А ворованную общенародную рыбку она готова была съесть сырой, с чешуей.

Робиндотэ

. День

пятый

– Коля, а ты хотел бы со мной дружить?

– Так мы вроде бы никогда врагами и не были...

– Я не это имела в виду.

– Не знаю… Мне такая мысль и в голову не приходила…

Для отчаяния в Томкиной душе уже было все готово. Мокрая одежда неприятно прилипала к телу, дешевенькие босоножки из кожимита набухли от воды и расползались прямо на глазах, организм устал не только от всенощной пляски на берегу, но и от многочасового переохлаждения. Время от времени девочка присаживалась на корточки, собравшись в комочек, но уже спустя несколько минут вновь вскакивала от холода. Воздух остыл, быть может, градусов до пятнадцати, но Тамаре уже мерещился покрытый льдом Днепр…

Вчерашний дождь казался прелюдией к очередному ледниковому периоду.

Теплый дождь с громом и молнией в начале июля – явление быстротечное. Проскакала гроза по небу, гонимая лихими ветрами, полила землю щедрыми потоками воды, посияла радугой-семицветкой на прощание – и вновь солнышко, и снова теплынь, только пар поднимается от камней, в незапамятные времена выползших из-под земли на берег, чтобы полюбоваться красотами Днепра.

А бывает, что небо затягивает тучами надолго. Тучи часами, а то и сутками сеют на землю мелкие капли неприятно холодного дождя, и если бы не одетые в зелень растения, то создавалось бы полное впечатление угрюмой ноябрьской слякоти.

…Момент восхода солнца Тамара не зафиксировала, потому что небо было затянуто плотной пеленой туч неприятного мрачно-серого цвета. Но природа восход солнца отметила и устремила ему навстречу потоки воздуха. Ветер, дувший вдоль течения, вновь поднял высокую волну. Что самое неприятное – Тамаре, и без того замерзшей донельзя, стало еще холоднее…

Девочка еще энергичней забегала вдоль берега, а когда начинала чувствовать неимоверную усталость, пряталась от пронизывающего ветра за толстым стволом огромного тополя. Тополь Тому, естественно, не спасал. Складывалось впечатление, что он, мокрый от верхушки до самых корней, и сам замерз – его листья трепетали на ветру, а со стороны могло показаться, что его бьет дрожь. И вообще, весь остров дрожал от холода, волнами передавая от дерева к дереву то усиливающееся, то ненадолго затихающее трепетание.

Правда, когда вновь заморосил дождь, ветер поутих, но теплее не стало. Укрыться от холодных капель было негде. Деревья собирали капли на свои листья и норовили направить струйки прямо на Тому.

Не только холод, но и голод одолевали Тамару. Выбор блюд свелся к двум наименованиям: все уменьшающийся кусочек размокшей макухи и щавель, которого тоже оказалось не так уж и много. Дождь и град оббили с шелковицы все ее плоды, и на мокрое скользкое дерево лезть не было ни малейшего смысла.

В районе полудня Тамара слизала с ладоней остатки макухи и заела ее последним листиком щавеля. Села прямо на мокрую траву, а вернее – в лужу, и заплакала. Есть было нечего, никто ее не спасает, никто ее не ищет, никому она не нужна… Никто не знает, сколько она продержится и в каких мучениях будет умирать, никто так не и не узнает, как ей не хотелось умирать. Может, ее найдут, когда она превратится в скелет, а может, и скелета не найдут…

Дождик вновь припустился и неприятно забарабанил по спине. Тамара решила, что умирать лучше под ее любимой ракитой, в той постельке, в которой она спала. Поплелась, не прячась от дождя, к «своему месту», поковыряла носком расползшегося вконец босоножка промокший песок и уселась на торчащий из песка корень. Сидела, безучастно глядя сквозь ветви дерева на волны, слезы текли из ее глаз и, сливаясь с каплями дождя, стекали с подбородка в лужицу под ногами. Сама того не замечая, Тамара тихонько выла от тоски и отчаяния…

Поручение

– Дивись, Миколо, охмурить вона тебе, охмурить! Нащо тобі така ледацюга? А гонору, гонору в неї скільки!

– Успокойся, Галька, никто меня охмурять не собирается. Да и не такой уж плохой она человек, эта Томка. Бывают и похуже. Уж тебе ли не знать…