Я выбегаю, оглядываюсь и вижу, как он усаживается в беседке на том же месте, что и после моего последнего разговора по душам. Мама была там прошлой ночью, когда я узнала, что она побывала в стране Оз и прятала свое сказочное сердце все эти годы.

Кряхтя и мысленно проклиная надоедливого ангела, который сидит у меня на плече и вопит громче дьявола, я направляюсь к Андерсону. Он обмяк в кресле, уставившись в деревянный настил пола под ногами.

Когда я подхожу, он даже не шевелится и не замечает меня. Когда я сажусь, он глубоко вздыхает.

— Не сейчас, Каша. Только... только не сейчас.

Его голос усталый и напряженный, и я чувствую себя дерьмово. Хотя и не должна. Конечно, я не хотела, чтобы он уехал в закат с Джейн после того, как они вдвоем обидели Лидию, но у меня закружилась голова, когда я увидела, что все разрушено. И теперь я чувствую себя виноватой.

— Ненавижу свою совесть, — ворчу я.

Он насмешливо фыркает.

— Тогда поделись ей со мной. Я бы не отказался, — говорит он с резким выдохом, прежде чем сесть и тупо уставиться в одну точку перед собой.

Наши плечи соприкасаются, и я откидываюсь назад, глядя в никуда вместе с ним.

— Зачем ты это делаешь? — спокойно интересуюсь я.

— Обманываю? Обламываюсь? Делаю предложение пожениться девушкам, которых я не люблю? — он невозмутимо смотрит на меня, не отрывая глаз со своего места во дворе. — Тебе стоило бы немного конкретизировать, Каш.

— Весь этот обман, — говорю я, принимая во внимание, что большая часть всего произошедшего так или иначе завязано с этим.

— Черт меня побери, если бы я знал. Продолжаю думать, что упускаю, и всегда буду продолжать задаваться вопросом «что если», если я пропущу что-то, чего по-настоящему хочу. Потом все усложняется, запутывается, запутывается еще больше, и... уже не знаю, чего хочу. Потом мне кажется, что я застрял, и что бы ни делал, лучше не становится, поэтому вообще ничего не делаю. Все продолжается, пока, наконец, не взрывается у меня перед носом, как то дерьмо с Лидией, а теперь и с Джейн.

— Значит, дело не только в том, что ты делаешь что-то не так? Я искренне пытаюсь понять тебя прямо сейчас, и делаю на этот раз непредвзято.

После озарения с мамой я понимаю, что была слишком осуждающей и видела все только поверхностно. Обман — это неправильно, и я никогда не буду колебаться в этом, но что заставляет кого-то обманывать? Это могло случиться с кем угодно?

Это не самая приятная мысль, которая стоит того, чтобы обдумывать ее. Я всегда называла мошенников холодными и бессердечными, безразличными и эгоистичными... но мама была просто забыта и жаждала внимания, отчаянно стремилась почувствовать, что она важна для кого-то. А что же за история у Андерсона?

— Не знаю, — наконец говорит он. Тихая боль в его голосе заставляет меня волноваться за него.

Это впервые. Я никогда не была ярой поклонницей Андерсона. Меня бесит, что мне теперь не все равно.

Выражение его лица уязвимо, как будто он ненавидит себя так же сильно, как Джейн ненавидит его. Хотя, если в этой истории с садовником есть какой-то смысл, она не имеет права ненавидеть его, если не ненавидит себя.

— Значит, ты не любил ее? — спрашиваю я. — А как же Лидия?

Он пожимает плечами.

— Я продолжаю думать, что должен любить их, потому что иначе, зачем бы я хотел видеть их больше одного раза, верно? Папа и Моника были вместе много лет, и он нашел ее, когда не должен был. Я просто... я продолжаю думать, что упущу что-то лучшее, если перестану искать.

Под всей этой его скользкой натурой скрывается намек на романтика. Она там — погребена глубоко под всеми его недостатками и неосмотрительностью, но его романтичная натура там, собирает пыль под обломками.

— Могу я внести предложение? — спрашиваю я.

Он снова фыркает.

— Держать член в штанах, когда я с другой девушкой? — интересуется он, хотя это звучит больше с ненавистью по отношению к нему, чем ко мне.

— Ну, типа. Но я больше думала о том, чтобы ты побыл один некоторое время. Никакого секса. Никаких женщин. Просто сосредоточься на себе и выясни, чего хочешь ты, вместо того чтобы пытаться найти это в ком-то еще.

 Некоторое время он молчит, потом, наконец, смотрит на меня.

— Ты подсыпала отраву в мое пиво? — спрашивает он меня вполне серьезно, сбивая меня с толку. — Я умираю? — добавляет он.

В его глазах неподдельное беспокойство, что доказывает, что он не шутит.

— Какого черта ты спрашиваешь?

Он прищуривает глаза.

— Почему ты так добра ко мне, вместо того чтобы ходить кругами, грозить пальцем и насмехаться надо мной за то, что я снова обманываю?

Меня передергивает.

— Ты рисуешь очень мерзкую картину.

— Я и не пытался. Говорил же, что это то, чего заслуживаю, и ты одна из немногих, кто действительно может выбить из меня все дерьмо. Так почему ты так мила со мной?

Выдохнув, я пожимаю плечами.

— Мама. Вини ее. Она взяла и испортила всю мою внутреннюю ярость, так что потерпи сопливую версию меня минуту. Подумай над тем, что я сказала. Это то, что сделала после того, как потеряла руку. Мне потребовалось некоторое время, чтобы смириться с тем, кем я была и чего хотела в жизни. Встречаться с кем-то в то время было невозможно. Если ты ищешь недостающую часть себя, тебе точно не найти ее в бесконечной веренице женских прелестей, как бы сильно ты не извивался и не старался проникнуть в самое женское естество.

Он выгибает бровь.

— По крайней мере, ты не утратила способности рисовать яркие образы.

— Это, мой грёбаный сводный брат, все никак не исчезнет. — Я похлопываю его по плечу, он закатывает глаза, но я замечаю легкую улыбку, которая растягивает его губы.

— Как я узнаю, что готов? — спрашивает он. Он задает вопрос так тихо, что я едва могу его расслышать. — А что, если это именно я?

Угнетающая мысль. Когда-то я считала, что размышления Андерсона так же глубоки, как чайная ложка дождя в период засухи. Теперь... Ну, теперь мне кажется, что хожу с пеленой на глазах, поскольку вижу вещи только в одном измерении. По правде говоря, мне кажется, что я видела только то, что хотела видеть.

— Мой отец немного поэт и романтик, как тебе хорошо известно. — Мне совсем не хочется упоминать, что его последний роман был со свечами и надувной куклой в гостиничном номере. — Он всегда говорит, что больные и развратные личности продадут свои души злу. Но остальные из нас — просто ущербные души, ищущие искупления, которого, как нам кажется, мы не заслуживаем.

Он кривит губы.

— Я представляю, как он говорит это в своих дурацких увеличительных очках.

Смеясь себе под нос, я киваю.

— Он говорит это каждый раз, когда я разглагольствую о ком-то, кто меня разозлил, и пытается сказать, чтобы я дала ему или ей еще один шанс.

— Кому-то вроде Моники? — спрашивает он, становясь слишком проницательным, что ему только на пользу.

— Ага. Ага. Хватит липких розовых соплей. Короче говоря, держи свой член на поводке какое-то время, и, возможно, как только ты поймешь, какой кусок недостающий, тогда тебе стоит найти единственную вагину, в которую будешь вставлять своего дружка, оставаясь верным ей одной.

— Ты такая грубая, мать твою.

— Тогда можешь приручить вагину. Оказать ей все свое внимание, которого она заслуживает. Быть верным только ей. Брать ее на длительные моционы по берегу пляжа...

Он фыркает от смеха и качает головой, а я улыбаюсь, чувствуя, что ради разнообразия сделала что-то хорошее.

Я встаю, а он смотрит на меня. Роман привлек мое внимание и завладел им, особенно проводя рукой по волосам, оглядываясь в поисках меня.

— Куда-то собралась? — спрашивает Андерсон.

— Я думаю, дальше ты справишься. А я хочу, чтобы мою вагину приручили.

Он стонет, а я ухмыляюсь, направляясь прямиком к своему любимому эротическому сну.

— Каша, — говорит Андерсон, заставляя меня оглянуться через плечо. Выражение его лица чересчур мрачное.

— Береги себя. Большинство из нас — просто придурки, — говорит он, опустив глаза.

Я отказываюсь сравнивать его и Романа, зачисляя последнего в одну группу, поэтому оборачиваюсь, игнорируя тонкую нить сомнения, которую он скрывает под маской осторожности.

Вместо этого я пользуюсь моментом, чтобы полностью оценить парня, который впервые удивил меня на этой неделе. Отсюда я вижу, как плотно сжаты губы Романа, а не расслаблены в легкой усмешке, к которой я привыкла. Взгляд его глаз — пронизывающий и изучающий, а не добрый и заинтригованный. Он выглядит высокомерным, когда кто-то говорит ему что-то, и он просто отвечает той идиотской ухмылкой, которую так хорошо носит. Он все тот же парень, просто со мной он кажется другим.

Роман поворачивается как раз в тот момент, когда я подхожу к нему, и на его лице появляется улыбка, когда его глаза останавливаются на мне, обводя взглядом всю ногу, которую я показываю. Хотя у меня их две.

— Где ты была? Когда я сказал снаружи, я имел в виду снаружи комнаты. Мне нужно было сделать звонок, и я подумал, что Лидия в твоей комнате. Не хотел, чтобы нас задерживали.

А-а-а.

— Ты был недостаточно конкретен, — говорю я ему, хлопая ресницами, все еще обдумывая то, что собираюсь сделать, чтобы оставить неизгладимое впечатление у него о себе.

— Где ты была? — снова спрашивает он, обнимая меня за шею и притягивая ближе.

По моему телу пробегает легкая дрожь. Я не знаю, почему мое тело так сильно любит его, но, по крайней мере, знаю, почему мне тяжело уезжать. Мне нравится, как эти глаза смотрят на меня. Мне нравится, как он улыбается мне и только мне. Как будто весь остальной мир выводит его из себя, но когда эти глаза встречаются с моими, он не может не улыбнуться.

Это глупое предположение, но я все равно чувствую себя сильнее.

— Я делилась своей глубокой мудростью, в частности, своим серьезным отношением к кискам, — говорю это с серьезным лицом, и он кивает, при этом сохраняя абсолютно нейтральное выражение лица, как будто это совершенно естественный ответ.