ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Каша

С тех пор как я дома, все становится еще страннее. С другой стороны, это почти нормально для меня.

Единственный раз, когда действительно вышла из себя, это когда Хенли оказалась на карантине. Вот какой жалкой стала.

С тех пор как я вернулась, папа постоянно куда-то спешит, а его два стажера работают здесь каждый день. Очевидно, они были здесь и до моего возвращения.

Внизу, прислонившись к стене, Эмитт жадно пьет воду из бутылки, когда я вхожу в кухню. В моей крошечной однокомнатной квартирке еще нет холодильника.

Эмитт — тот сексуальный интерн, за которым мне нравилось наблюдать во время его набегов сюда. Было здорово незаметно ронять вещи, чтобы он нагибался и поднимал их. Теперь я едва замечаю, что он мужчина. Он мог бы помахать своим пенисом и попросить меня прокатиться на нем, будто я пьяная ковбойша, а я бы вежливо отказалась, чтобы дуться на другого парня, который ... Даже не заводил меня. Роман вытворяет всякое, но по-прежнему не отвечает ни на одно из моих сообщений.

Глупый кусок дерьма.

— Твой отец только что жаловался на то, что ты разместила его данные на сайте знакомств, — говорит мне Эмитт, а его улыбка превращается в ряд сверкающих идеально ровных белых зубов.

— Он справится с этим. Мне нужна, как минимум, теплокровная мачеха.

Он в замешательстве приподнимает брови.

— Неважно, — говорю я, махнув робо-рукой, прежде чем он успевает задать вопрос.

— Рука все еще хорошо работает? Твой отец сказал, что все пошло наперекосяк, и ему пришлось уехать, чтобы все исправить.

— Она больше не пыталась приставать ко мне, так что сейчас я не жалуюсь.

И снова его брови взметнулись до линии волос. Он вел себя так, словно боялся заговорить со мной, словно боялся, что я какая-то психованная цыпочка, лишившаяся рассудка из-за потери руки. Теперь он привык ко мне, и, если не считать редких моментов удивления, он отмахивается от большей части моего сумасшествия. Поскольку его область знаний — протезирование, он никогда не имел ничего против ампутированных конечностей — приятный бонус.

— Думаю, он не все мне рассказал, — говорит он, ухмыляясь и опираясь на обеденный стол. — Введи меня в курс дела.

Я фыркаю, потом качаю головой.

— Я позволю твоему воображению проработать детали. Но никогда больше не скажу себе «трахни меня».

Опускаю глаза, наблюдая, как дергается Джилл. Но она не пытается меня отыметь. Хорошая девушка.

Он взрывается смехом, а я заставляю себя вымученно улыбаться, возвращаясь к приготовлению сэндвича. Я думала, что как только выйду из напряженной атмосферы интимной свадебной недели, мой мозг снова начнет работать, задействуя нейроны, отвечающие за логическое мышление. Это бы говорило о том, что я поняла, как глупо было привязываться к парню, с которым общалась всего неделю.

Но безуспешно. Во всяком случае, становится все труднее и труднее думать о чем-либо, кроме него, хотя он стал невероятно странным с тех пор, как я ушла. Фактор странности просто интригует меня еще больше, потому что мне нравятся странности. Но раздражает сам факт того, что кое-кого игнорируют, пока он продолжает быть странным.

— Ты в порядке? — спрашивает меня Эмитт, напоминая мне, что он все еще в комнате.

— Хм? То есть... да, все хорошо. Почему ты спрашиваешь?

Я делаю большой глоток воды, все еще отвлекаясь, пока он отвечает.

— Ну, ты вернулась почти неделю назад и ни разу не уронила ничего, что я мог бы поднять, чтобы ты могла поглазеть на мою задницу, — говорит он, заставляя меня закашляться, разбрызгивая половину воды из моего стакана, в то время как другая половина содержимого брызжет у меня из носа.

Круто.

К черту мой день.

Эмитт смеется, пока я вытираю со стойки устроенный беспорядок. Я все еще кашляю, пока мой нос буквально горит, и почти уверена, что от подбородка тянется струйка слюны. Используя руку, убираю ее, а затем вытираю руку о рубашку. Да, такая сексуальная.

Думаю, я не королева утонченности, как думала.

Прочистив горло, начинаю приходить в себя, когда мой телефон сообщает о приходе сообщения. Я боюсь на него смотреть. Почти уверена, что знаю, от кого оно.

После первой фотографии Роман прислал еще одну на следующий же день. Это была фотография моей руки, держащей шоколадного голубя. Потом была фотография моей красивой руки, держащей вибратор на кровати — чьей кровати? Простыни были белыми, и это было все, что я могла видеть за вибратором и рукой. И чей это вибратор?! Один из моих вибраторов, вот чей. Как он достал мой вибратор?

В следующий раз это была ладонь на заднице — надеюсь, это была его задница. Затем он оказался рядом с букетом роз, держа карточку, которую я не могла прочитать, благодаря размытому изображению, когда я попыталась увеличить его.

Конечно же, новое сообщение от него, и снова это случайная картинка. Он ничего не объяснил. Он не отвечает ни на один из моих вопросов.

На этот раз моя протезная рука ощупывает грудь манекена в магазине нижнего белья.

Не знаю, как я ко всему этому отношусь. Ну, я чувствую себя изнасилованной, хотя уверена, что это бледнеет по сравнению с тем, что должен чувствовать манекен. Насколько я знаю, этот манекен может быть связан с выходкой моего отца, правда его надувная пассия скоро станет бывшей.

— Это было бы неловкое воссоединение семьи, — бормочу я себе под нос, содрогаясь.

— Что? — спрашивает Эмитт.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом, поджимая губы.

— Можно задать тебе вопрос?

Он пожимает плечами.

— Конечно.

— Что значит, когда парень крадет твой протез и прикасается к таким случайным вещам, как орехи, шоколадные голуби, розы, задница и сиськи манекена?

На этот раз его брови пытаются буквально соскочить с лица.

— Я бы сказал, что это полный пиздец.

— По шкале странных моментов от одного до десяти, где десять — это самое высокое значение, где бы оно могло быть? ...

— Двадцать, — говорит он, содрогаясь.

— Я сказала, от одного до десяти.

— Я знаю. Но по-прежнему считаю, что это солидная двадцатка.

Хм. По моей шкале я говорила о самом большем — четырех, но он, кажется, твердо стоит на своем.

Прежде чем успеваю сказать что-то еще, кто-то звонит в дверь, и Эмитт подбегает, чтобы открыть. Наш дом устроен странно. То, что фактически можно считать домом, плавно перетекает в офис моего отца, затем в его огромный магазин, который раньше был гаражом. Он расширил его, чтобы сделать его больше похожим на гараж на десять автомобилей, но это просто техника и прочая околотехническая ересь. Наверху — моя маленькая квартирка, но я провожу здесь почти столько же времени, сколько наверху, потому что моя ювелирная комната находится в задней части моей старой спальни.

— Каша, я думаю, это тебя, — кричит Эмитт.

Я в замешательстве направляюсь к двери. Когда я добираюсь до нее, Эмитт улыбается, прислонившись к двери, а посыльный протягивает мне две вазы с розами.

Эмитт помогает мне их взять, а я расписываюсь в документах

— Кто прислал эти...

Доставщик уходит прежде, чем успеваю закончить свой вопрос, делая вид, что у него есть более важные дела, чем доставка роз из фургона доставки роз, за что ему платят.

— А не грубо ли? — ворчу я, пытаясь найти карточку.

— На этом нет карточки, — говорит Эмитт, явно пытаясь помочь мне.

На единственной карточке просто написано: «КАША».

На мгновение я задумываюсь о Романе, но потом вспоминаю, что мама любит розы. Теперь, когда мы помирились и начали регулярно разговаривать, я уверена, что это она посылает мне оставшуюся оливковую ветвь в знак примирения... или, может быть, типа разновидность дерева или что-то еще.

Мы с Эмиттом кладем розы и пожимаем плечами в недоумении.

— Ты сегодня вернешься к нам на работу? — спрашивает он, когда я иду за ним по лабиринту, который мы называем домом, прихватив с собой бутерброд.

— Просто позволю папе загрузить всю информацию с Джилл, — рассеянно говорю я, прежде чем откусить кусочек.

На папе странные маленькие очки, которые с каждым годом становятся все удлиненнее. У них сейчас тема с заостренными оправами. Он приподнимает один слой увеличительных стекол, отворачивая их в сторону. Потом еще, и еще, и... Блин. Сколько их у него там?

Наконец, он добирается до тех линз, которые не делают его глаза похожими на глаза инопланетной рыбы.

— Каша! Останови поток этих чертовых сообщений! — рявкает он, а я ухмыляюсь, как озорная девчонка.

— Что? Не знаешь, как переписываться с дышащими женщинами? — говорю с тенью удивления.

Эмитт давится, и Дженни — вторая, молодая и очень милая практикантка отца — роняет свои инструменты на пол, прежде чем споткнуться. В свете прошедших событий, это больше похоже на некрофилию, чем... как называется фетиш на перепихон с пластиковой куклой?

У папы сейчас нездорово красный цвет лица.

Зарвалась, Каша.

— Это был просто эксперимент! — шипит папа, только подогревая слух о пристрастии к некрофилии.

Очевидно, хорошая дочь прекратила бы это, чтобы его интерны не трезвонили повсюду о том, что он подтрахивает мертвых.

— Это был эксперимент по определению того, насколько глубоко твой член может погрузиться в вычурную надувную бабу? Или ты замерял свою скорость? Может быть, выносливость? — я останавливаюсь, потому что меня тошнит. Также выбрасываю остатки сэндвича в мусорное ведро, потому что у меня пропал аппетит.

Глаза отца чуть не вылезают из орбит, а Эмитт оборачивается, сотрясаясь от беззвучного смеха. Дженни в ужасе смотрит на отца, ожидая подтверждения. Бедная девушка. Ей едва исполнилось двадцать, и безумие, царящее в доме Дженсенов, постепенно развратило ее.

— Пожалуй, я лучше постою вон там, — говорит Дженни, направляясь к машине, в которой больше всего колокольчиков и свистулек.

Эмитт следует за ней, поднимая руки в жесте «какого хрена» и улыбаясь мне. Я только пожимаю плечами в ответ. Легкая усмешка трогает мои губы, когда Дженни спотыкается и роняет отвертку. Как только Эмитт наклоняется, чтобы поднять ее, она смотрит на его задницу. Вздох. Она определенно стала испорченной. Надеюсь, когда-нибудь мне снова понравится эта задница.