Чтобы стать мясом и кровью, нужно пожирать мясо и кровь. Мирские истины, о да.

Однако фрагменты личностей упорствовали, каждая отстаивала право на мнение, каждая претендовала на господство среди прочих. Так что голоса доносились из различных пастей лича, пока он стоял среди разодранных, полуобглоданных матросов, не все из которых были уже мертвы. Голоса, да... но один молчал, всегда молчал, даже когда бывшие личности заполонили тень бестолковой болтовней.

- Купеческое судно! Ну, трюм вполне большой, и если сожрать всех моряков, великое соединение духа и плоти вполне сможет править скромным кораблем!

- Неупокоенный предприниматель - идея такой шутки может прийти в голову разве что какой-то зловредному богу, - сказала другая душа, скрипя словно гравий под ногами. И безжалостно продолжила метать слова: - Вот, значит, к чему мы пришли после поколений сомнительного прогресса? Твое присутствие, мастер Бальтро, стало вызовом...

- А твое нет? - прохрипел смутно-женственный голос, и хрип был поистине особенным - словно взяли нежный женский говор и обтесали плотницким инструментом, если такое возможно (а почему бы нет?). - Секаранд избавился от тебя давным-давно, но ты снова здесь, прикован к нам, добрым людям, словно плод морального разложения...

- Лучше, чем стать бородавкой! - взвизгнул колдун, убитый Секарандом в Скорбном Молле. - Чую твою вонь, карга Дерюгга! Жертва сердитых саламандр - нет иного объяснения твоему назойливому присутствию...

- А ты, Вивисет? Секаранд скормил тебя могиле столь зачарованной, что даже память о тебе пропала! Ну...

- Прошу, прошу! - вскричал купец Бальтро. - Я должен спросить у всех: кто-то еще чует поблизости собственную плоть?

Неразборчивый хор согласия вырвался из десятка ртов лича.

- Так и знал! - крикнул купец Бальтро. - Нужно найти...

- Как знатный человек, - сказал кто-то, - требую признать мой приоритет. Нужно найти мою личность в первую очередь.

- Кто ты такой, ради Худовой пыли?

- Как, я Лордсон Хум из Скорбного Молля! Родственник самого короля! Я тоже ощутил близость одной важнейшей части себя - тут, на корабле!

- Важнейшей? Ну, по крайней мере, речь идет не о мозгах. Готов спорить, это свиное рыло.

- Кто говорит? - возмутился Лордсон Хум. - Тебя высекут...

- Слишком поздно, прыщ, я уже высечен и прежде чем вы спросили - нет, я не из Молля. Не уверен, что узнаю сам себя.

- Гвозди... - начал былой колдун Вивисет, но чужак его перебил: - Я не из каких-то треклятых гвоздей, но клянусь, я ощутил появление всех вас. И того, кто молчит, и молчание его - наверное, хорошая вещь. Нет, думаю, я был на борту задолго до вас. Не могу сказать, сколько именно. Но могу сказать одно: мир и покой до вашего появления мне нравились больше.

- Ах ты спесивый сноб...

- Плюнь на него, Дерюгга, - сказал Вивисет. - Посмотри на выпавшую нам возможность! Мы были мертвы, но вернулись, и мы чертовски злы...

- Но почему? - просвистел купец Бальтро.

- Почему мы злы? Дурак. Как смеют другие люди быть живыми, когда мы мертвы? Нечестно! Гротескный дисбаланс! Нужно убить всех на борту. Всех. Пожрать всех!

Души провыли внезапно родившееся дикарское согласие его словам. Губы кривились, с различными степенями мышечного успеха выражая жажду крови, ненависть ко всему живущему. По всему безобразному, жуткому телу лича ощерились пасти, рыча, алчно ворочая языками и бросая смертельные поцелуи, словно обещания любви.

И тут нечто огромное с грохотом провалилось через люк, отзвуки заставили содрогнуться даже киль. Множество новых голосов, более тонких, плаксивых, полных боли. Затем, в относительной тишине, раздалось щелканье и лязганье челюстей.

Вивисет в ужасе прошипел: - Это она... та штука! Она охотится на нас!

- Чую селезенку! - взвизгнул Лордсон Хум. - Моя селезенка!

Наконец и молчаливый, тот, чье молчание было на деле уходом в себя - от смущения он непонимания странных наречий - наконец он решился изложить свое мнение. Звериный рев жорлига заставил личности закувыркаться в складках холодной плоти и холодеющих потеков крови многосложного тела лича. Вогнал их в онемелый ужас.

Почти бессвязные мысли жорлига трепетали яростью бури. "Жрать! Рвать! Бежать! Сношать! Жрарвабежасношать!" Поднялись кверху одиннадцать рук лича, ободранные кровавые пальцы согнулись крючьями, сухожилия защелкали, словно пружины арбалета. Готовя вооружение, тварь развернулась навстречу монстру, подползавшему все ближе по деревянному помосту.

Монстр что - то тащил. Что-то, стучащее каблуками по переборке. Стучащее, скребущее руками в панике безумия.

- Моя селезенка! - закричал Лордсон Хум снова. - ОНО ХОЧЕТ МЕНЯ СЪЕСТЬ!

"Жизнь подобна моллюску", - сказала как-то мама Птиче Крап. "Годами процеживаешь дерьмо, потом какой-то ублюдок раскрывает тебя и бросает в поганый рот. Конец истории, прекрасная жемчужина, конец истории".

Они жили у озера. Отец вел пожизненную войну с семейством енотов за устричные отмели, которые обносил забором, ставил плетни и сети, делал все, что только мог придумать, удерживая бандитов в масках подальше от источника дохода. Умом ли, простой ли хитростью, но еноты превозмогли папашу, довели до сумасшествия и могилы.

Птича Крап, у которой было прежде имечко куда лучше, поняла - когда всматривалась в безжизненное, искаженное последней гримасой гнева лицо отца - что задумывает отказ от войны, убившей папу. От единственного наследства, от вендетты, которую не имела надежды выиграть. Ну что это за жизнь?

Хм. Процеживание дерьма, не так ли?

Ей было тогда пятнадцать лет. Забрав тючок с пожитками из хижины, поставленной на опасных грязевых залежах у топкого берега - из дома - она отправилась по Ракушечному тракту, в последний раз свершая скучный путь в город Толль, где они продавали на улицах свой улов. Так себе городок, этот Толль. Стены, окружившие скромные его пределы, были возведены двадцать лет назад, а строения вне стен... ну, ни одно не имело более двух этажей.

Возьмите палку и воткните глубоко в грязь там, куда достают волны в спокойный день. Вернитесь через неделю-другую, и вот вам груда ила с одной стороны палки, неглубокая ямка с другой стороны. Но прилетевший шторм не вытащил палку, горка растет, а ямка постепенно заполняется.

Таков был город Толль. Каменная крепость в середине вместо палки, медленный дрейф населения из глубинки, оседавшего у крепости, как заведено между людьми. Десяток лет жалкой войны, заставившей построить укрепления, а затем время "занудного мира", как описывали солдаты долгие звоны муштровки и стояния в дозорах вдоль границы, за которую никто не дал бы одной сопли из носа.

Она не хотела стать солдатом. Не хотела полубезумных дураков в сотоварищи по взводу. Дых Губб, Биск Вит, Подлянка и Червячник. И, конечно, Хек Урс, тот, которого она в конце концов взяла в постель скорее от скуки, нежели от похоти - хотя, вот в чем истина, лучшим ответом на скуку всегда является грубый трах, пыхтящая неистовая похоть. Ну, мир полон приговоренными к браку бабами, которым скука выела мозги, хотя иное решение перед глазами. Да хоть лачуга при дороге.

Жаль, они потеряли той ночью Биска, Подлянку и Червячника. Что же, возможно, чистая случайность, что вторую плоскодонку пробило в самом низу, она потонула и забрала трех завывающих солдат на дно, туда, где быстрое течение утаскивает всё в глубокие воды. Возможно, это поддавки Госпожи, что остальные, и сама Сатер, и Ловкач, были в лодке побольше, со всей добычей, и смогли подойти к "Локону", бросившему носовой и кормовой якоря в бурлящие воды залива.

Может, Сатер не врет, рассказывая о добыче. Казна всего Толля, серебро и золото, не захватанные ничьей грязной рукой, да, в ровных столбиках... ну, разве сама она не видела? Видела и передавала с лодки, через борт в подставленные руки Ловкача груз богатства. Такого богатства. Но другие вещи? Закутанные мешковиной громоздкие штуки, ужасно тяжелые, с торчащими, рвущими гнилую ткань выпуклостями? Большие как зацелованные с ног до голов идолы ... не то чтобы Толль мог похвастаться дико богатыми храмами, как те, о которых она слышала от Биска - он жил на Кореле, избежал службы на Стене, подсунув младшего брата. Громадные храмы с тысячами бедняков, что мечут последние медяки в большие чаши, даже когда глаза стекленеют от дюжины опустошающих пригороды хворей. О да, вполне богатые для окровавленных идолов и каменьев, вставленных в храмовые чаши. Украсть у пожирающих души ох-каких-благочестивых негодяев - это было бы самое то, и очень жаль, что завернутые штуки не были идолами.

Половина городской наличности, верно, груды добычи Певунов - гнусной толпы тиранов, правящей городским курятником - всё ради услуг проклятой компании наемников, этой Багряной Гвардии. Но зачем она была нужна? Для объединения Стратема, о да, с Толлем в роли величавой столицы. Конец набегов и кровной мести, торговых войн между погаными купеческими приказчиками в буше, засад на караваны с мехами и кожами, которые сжигают дотла лишь ради того, чтобы соседи голодали - детишки и старики вместе, и все-все... Наемники, да, чтобы принести занудство мира.

Вообразите же прибытие на берег, где Багряная Гвардия обещала высадить свои сотни - лишь чтобы увидеть, что дураки пропали. Отплыли назад или куда-то еще, в большой спешке.

Что же, развернуться и вернуть всё домой?

У Сатер была идея получше.

Вроде как получше. Вроде бы. Но Птича Крап уже не уверена сейчас, когда угодила головой, плечами и по меньшей мере одной сиськой в кошмарный шлепок шевелящейся, булькающей, шипящей, дергающейся, пыхтящей, моргающей, разевающей пасти и хлюпающей... гнуси.