Снимали старый фильм сразу после войны и его давным-давно убрали с проката, но вряд ли Юлиан Семенов спал спокойно, узнав, что здесь в тундре у этого фильма всего лишь премьера, а молодой пастух Артур Хэчгилле, то есть Кока, посмотрев кино, со знанием дела скажет: «Этот Семенов чужое кино начисто содрал. Наверное, в школе на задней парте сидел, вот и насобачился. С задней парты списывать лучше всего»

Вместе заглавных титров перед этой картиной Боря показывал киножурнал мод. Журнал был намертво склеен с разведчицей, и демонстрировать одно без другого не было никакой возможности. В журнале длинные тощие девицы с донельзя вытянутыми ногами и лицами дефилировали по экрану в разных одеждах, на ходу раздевались, приседали и даже делали вид, что загорают на пляже. Платье на одной манекенщице очень напоминало полосатую камлейку деда Хэччо. Это вызывало радостное оживление в палатке, не идущее ни в какое, сравнение с поведением снятой в журнале публики.

Кино про разведчицу смотрели раз пять, и столько же раз показывали платье-камлейку. Пастухи смеялись, подначивали деда Хэччо, пока тот не возмутился: «Совсем глупые и ничего не понимаете! Девушка лучше всех знает, в какой камлейке оленей хорошо пасти. Вот и купила»…

У бабушки Хутык киножурнал о модах вызвал желание и себя попробовать на подиуме, но об этом я узнал только после Бориного отъезда. С сумкой хариусов возвращаюсь в стойбище, везде непривычно тихо, даже собак не видно. Обогнул примыкающий к яранге бабушки Хутык король и увидел такую картину: По дощатому помосту, на котором неделю тому назад разделывали оленьи туши, прохаживается бабушка Хутык. Время от времени она останавливается, поворачивается то в одну, то другую сторону, приседает, разводит руками. Вот она подошла к горке сваленной на краю помоста одежды, выбрала из нее платье, которое совсем недавно я видел на Рите, и принялась переодеваться. При этом она сняла с себя только кухлянку, оставшись в спортивном трико с красными лампасами и резиновых сапогах. Натянула платье, прихорошилась перед стоящим здесь же Ритиным зеркалом и стала прохаживаться по настилу, приподняв голову и расставив руки, как это делали манекенщицы. На середине помоста она остановилась и принялась поворачиваться, отставляя в сторону забрызганный болотной жижей резиновый сапог.

Бабушка Хутык очень старенькая, ноги у нее кривые, спина согнута, и смотреть на ее пируэты без улыбки невозможно. Однако собравшиеся у помоста щенки бабушки Мэлгынковав, добрый десяток оставшихся без хозяев лаек оленегонок и неведомо откуда забредший ездовой олень с колокольчиком на шее были совсем иного мнения. Щенки и лайки во все глаза смотрели на бабушку, от восторга поскуливали и виляли хвостами, а олень тянулся через настил, пытаясь лизнуть бабушкину руку. Когда, наконец, это удалось, он закатил глаза так, что стали видны одни белки.

В стойбище довольно часто случаются странные вещи, объяснить которые бывает довольно трудно. Скажем, возвращается Николай Второй от базовой стоянки, куда ездил за продуктами, дорога дальняя, олени не сколько бегут, сколько плетутся по тундре, почти не обращая внимания ни на погонялку, ни на вымазанный кровью калакал. Да и куда спешить? Погода хорошая, в любом месте можно устроить привал. Почаевничал, отдохнул и снова в путь.

Где-то к вечеру из-за растущих вдоль Омолона лиственниц показывается стойбище. Николай Второй оживает, усаживается поудобней и принимается что есть силы нахлестывать оленей. Свистит прут, калакал острым клювом впивается в оленьи бока, на землю летят клочья шерсти. Олени срываются в отчаянный бег, а нарты буквально взмывают над кочками. И чем ближе стойбище, тем азартней Николай Второй гонит оленей. Кажется, еще немного и они выпрыгнут из собственных шкур. Но ему все равно мало. Привстал на полозьях, свистит и дергает за вожжи, словно хочет свернуть бедным оленям шеи.

В великой панике упряжка проносится через стойбище и останавливается далеко за крайней палаткой. Довольный собой Николай Второй неторопливо распрягает хватающих ртами воздух оленей и принимается таскать ящики к палатке, до которой ему теперь добираться едва ли не полкилометра.

Однажды я поинтересовался, почему он никогда не останавливает оленей прямо в стойбище? К чему все эти заполошные гонки? Ведь можно совершенно спокойно подъехать к палатке или яранге и разгрузить ящики у самого порога.

Все оказывается до удивления просто. Пока Николай Второй добирался от базовой стоянки, впереди его упряжи собралась целая толпа чертей. Один выскочил из-за кустов, другой с болота, третий спустился с сопки. Черти пугали оленей, кружили им головы, хватали за рога, уши и хвосты. Короче, хулиганили, как могли. Николай Второй, конечно, старательно гонял их калакалом, но совсем прогнать не смог. Так в сопровождении нечистой силы и катил по тундре.

Если после всего этого остановить упряжку посреди стойбища, черти разбредутся по ярангам и палаткам, чтобы морочить головы людям, точно так, как совсем недавно морочили оленям. Но если хорошенько разогнать упряжку, да еще шугануть над нею «чертом-на-черта» — калакалом, черти в растерянности проскочат стойбище, а возвращаться у них почему-то не принято.

Я, конечно, понимал, что черти здесь совершенно ни при чем, и традиция гнать упряжку через все стойбище появилась по какой-то другой причине, но как ни прикидывал, найти объяснение не получилось.

Разгадка пришла после того, как Прокопий убил дикого оленя-буюна, что забрался в стадо домашних оленей. То ли дикарю надоело пастись в одиночестве, то ли слишком напугали волки, и дикарь решил отсидеться за спинами пастухов. Домашние олени ничего не имели против такой компании, но буюн быстро освоился, и стал гонять по стаду чалымов и корбов, наставляя на них огромные рога. Прокопий отправился узнать, почему заволновались олени, увидел буюна и подстрелил.

Как и Николай Второй, сначала он вез разделанного оленя довольно спокойно, но лишь приблизился к стойбищу, разогнал упряжку так быстро, что едва не передавил молодых собак бабушки Мэлгынковав. С улюлюканьем и свистом он пронесся к самому подножью сопки, там взвалил половину оленьей туши на плечи и, сгибаясь под ее тяжестью, понес в стойбище. Принес к палатке бабушки Мэлгынковав, чуть передохнул и отправился за второй половиной. Скоро к нам в гости пришли Надя с Моникой, затем явилась Рита, потом бабушка Хутык и жена Дорошенка Галя. Бабушка успела разрубить оленя на большие куски, вручала их женщинам, а те уносили мясо к своим жилищам. Они не благодарили ни бабушку Мэлгынковав, ни Прокопия, и вообще не произносили ни слова об удачной охоте. Просто брали оленину, кивали на прощанье и уносили, словно отоваривались в магазине или на складе.

Я лишь увидел все это, сразу понял откуда к оленеводам пришел обычай, возвращаясь домой на упряжке, проноситься с таким звоном через все стойбище. Черти здесь ни при чем. Их выдумали гораздо позже. Просто, явись Прокопий тихонько, мало кто заметил бы, что он привез мясо, а так услышало и увидело все стойбище. И все стойбище пришло за угощением.

Наверное, точно так торопились соседи в ярангу рыбака или охотника, когда тот возвращался домой без добычи. Но в тот раз каждый нес с собою то ли кусок мяса, то ли лепешку, то ли пластину юколу. Хозяйка должна накормить своего добытчика, пусть даже сегодня ему не повезло. Кто знает, что ожидает любого из жителей затерявшегося в бескрайних северных просторах стойбища завтра?…

Как ни странно, олень для оленевода, по моему твердому убеждению, далеко не священное животное. Стоит только посмотреть, как Николай Второй и Прокопий истязают свои упряжки, подъезжая к стойбищу, как Абрам обгрызает своему учику уши, а Николай Второй делает ездовику сотрясение мозга-чиклятку, сразу поймешь, что ни о каком благовейном отношении к оленям здесь не может быть и речи.

Конечно, здесь уважают медведя, щадят большую и малую зверюшку, приносят жертвы воде, сопкам и даже деревьям, но поистине священными для оленевода являются ворон и огонь. Но ворон живет в стороне от человека, и его как Бога достаточно просто почитать, огонь же всегда рядом с человеком, и является не только частью его жизни, а, в какой-то мере, и частью его самого.