Он выбрался из кровати и посмотрел в окно, когда угрожающее серое небо теперь дало волю ливню. Вдали едва слышно раздался раскат грома.

— Здорово. — Он натянул свои боксеры. — Я надеялся, что пойдет дождь.

Все еще переваривая вызвавшую удивление информацию о родителях Сэма, Софи думала о том, что он говорил о них раньше, как они были преданны друг другу, хотя и были полными противоположностями, словно огонь и вода.

— Хм, — раздумывала Софи.

— Что?

— Я не знаю. Эви сказала, что даже после содеянного она все равно чувствует, что они созданы друг для друга. Будто он ее родственная душа или вроде того. Как он может быть ее родственной душой?

— Легко, — ответил Сэм, все еще глядя на улицу. — Но у меня другое определение «родственной души», не такое, как у большинства людей.

— И какое же?

— Не возражаешь, если я открою окно, чтобы мы могли почувствовать запах дождя? Или тебе будет слишком холодно?

Она улыбнулась про себя.

— Действуй.

Он открыл щеколду и настежь распахнул окно, а потом сделал глубокий довольный вдох, вдыхая запах с улицы.

Софи смотрела, как он там стоит, и мечтала украсть хоть грамм его спокойствия. Конечно, и у нее бывали моменты умиротворения, но отчего казалось, будто у Сэма они куда эффективнее?

— Ну, я все еще жду, чтобы ты просветил меня, — напомнила она.

— О. — Сэм постучал себя по лбу, делая себе замечание, в уголках его глаз появились самые очаровательные морщинки. Он забрался обратно под одеяла, и, когда снова прогремел гром, притянул Софи поближе. — Черт! Здесь вроде как холодно с открытым окном, не так ли?

Вместо того, чтобы сказать ему, что ей уже прохладно, она прижалась к его теплой груди, наслаждаясь звуком и запахом дождя на улице.

— Ладно, — продолжил он. — Мой взгляд на родственную душу.

Софи подперла голову рукой, чтобы легче было смотреть на него.

Сэм посмеивался.

— Из-за тебя я начинаю чувствовать себя мастером-джедаем, а тебя моим юным падаваном.

Она ответила, раскрыв ладонь и подняв ее к потолку, показывая, что все еще ждет ответа.

Он покачал головой и смущенно улыбнулся.

— Это тот, кто дополняет тебя. Кто помогает расти не только через радость, но иногда и через боль. Может, испытывает твое терпение, твою способность прощать. Почему, думаешь, так много женатых пар, готовых быть вместе вечность, несмотря на то, что они полные противоположности? — Он на секунду повернулся к ней, а потом посмотрел вперед, потирая свой подбородок. — Ты смотришь, как они, став старше, ссорятся друг с другом, и думаешь про себя: «Что за черт? В рекламе «Виагры» все не так». Но что-то настоящее удерживает их вместе так долго, иначе все бы разводились в ту самую минуту, как вырастали бы их дети.

Софи долго и пристально смотрела на его профиль, получая удовольствие от глубокого размышления, подтверждаемого его нахмуренными бровями.

— Ты самый настоящий романтик, да? — спросила она мягко.

— Как скажешь. Смейся надо мной, сколько влезет.

— Я не смеюсь над тобой.

Он перекатился на бок, чтобы они были лицом друг к другу.

— Ты черно-белая. Я серый, — сказал он просто. — Вот поэтому-то мы и вместе.

Софи обычно с нетерпением ждала начала занятий по пятницам, ведь это был день повторения — возможность для ребят наверстать упущенное перед тем, как принимать участие в еженедельной викторине. Для нее это была возможность поставить им оценки. Но эта пятница была не самой лучшей.

После третьего периода Нина сидела рядом с ее столом. Она редко принимала участие в активностях на уроке. Большую часть времени она ковыряла ногти или играла со своими длинными волосами. Она была внесена в план поведения, а это означало, что Софи должна каждый день заполнять карточку, оценивая старания Нины по шкале от одного до шести. Затем Нина заберет карточку и понесет на следующий урок, где ее должен будет оценить другой учитель.

После нескольких неудачных попыток заставить Нину делать хоть что-нибудь, Софи наконец спросила:

— Нина, ты вообще собираешься что-нибудь делать сегодня?

— Нет, — совершенно спокойно ответила Нина.

— И почему это, позволь спросить?

— Потому что я не хочу. — Она сказала это обыденным тоном, как само собой разумеющееся. Таким образом Нина сама себе заработала единицу в карточку.

Софи покраснела, потому как она столько лет рассказывала детям о злоключениях, о том, как мы должны трудиться, даже если этого очень не хочется делать. И как, по их мнению, они смогут работать с таким отношением? Как они себе это представляют? Придет босс, и они скажут ему в лицо: «Извините, но я не хочу этого делать»? Хотя она старалась не обращать на это внимание, кровь Софи каждый раз закипала, когда ей приходилось об этом говорить, ведь она очень хорошо знала, что все сказанное ею влетает детям в одно ухо и вылетает из другого.

Сколько раз она воевала сама с собой, разрываясь между обещанием больше не тратить время и энергию на борьбу с учениками, которым все по барабану, и упрямым отказом позволить им победить? Почему она просто не может отпустить ситуацию? Ведь они никогда не изменятся. За последние пять лет работы она не могла припомнить ни одного ученика, до которого ей удалось бы достучаться. Конечно, были у нее ученики, которым уже было не все равно, которые много работали, потому что понимали важность образования. Однако было слишком много тех, кому было все равно, до кого просто невозможно было достучаться.

Софи не нравилось чувствовать себя подобным образом. Все это было слишком удручающе.

Она испробовала все подходы: мягкий, жесткий и даже «я говорю тебе все это, потому что мне не все равно, и я желаю тебе всего самого лучшего». Но чаще всего в ответ получала лишь отрешенный взгляд, и порой она задавалась вопросом, есть ли там хоть кто-то живой внутри.

Поскольку Софи всегда нравилась школа, она считала, что быть учителем — это разумный выбор профессии. К сожалению, это было ошибочное суждение. Будучи самомотивированным, всегда готовым отвечать учеником, она не могла понять детей, ненавидящих школу. Почему они даже не пытаются? Почему не хотят получать хорошие оценки? Почему им все равно, когда они получают плохие отметки? Кто вообще эти существа и как ей преодолеть этот разрыв?

У некоторых учеников нехорошая обстановка дома, поэтому их апатия вполне понятна, но те ученики, у которых все в порядке, навсегда останутся неразгаданной загадкой для Софи. Она была убеждена, что учитель, который в детстве тоже был отвратительным школьником, будет иметь преимущество. Они видят себя в своих учениках, и это каким-то образом связывает их с детьми.

Однажды она поверила, что ей удалось достучаться до одного ребенка. Мальчик восьмого класса, девчонки к нему так и липли так же, как и неприятности. Дэвон был приемным ребенком, поэтому дома у него все было не так гладко. Софи вызвала его на разговор по душам. Она не помнила свои слова дословно, но, когда она говорила, он очень внимательно слушал и глаза его были полны решимости.

«Эй, этот парень действительно меня слушает!», — думала она. «Неужели он действительно мотает на ус все мои слова?» Она чувствовала себя прекрасно. Софи, конечно, не надеялась, что он сразу же станет другим, но думала, что по крайней мере ее слова западут ему в душу и, может быть, в один прекрасный он вспомнит ее слова.

Однако ее наивность длилась сутки, пока она не поговорила с Лизой в мастерской. Они обсуждали Дэвона и его непристойное поведение, как вдруг Лиза сказала:

— Да, я с ним немного беседовала. — Он часто всем вокруг говорил о своей любви к противоположному полу. — Он сказал, что ты тоже пыталась поговорить с ним.

— Правда? — Софи была польщена — Что же он сказал?

— Он упомянул твои глаза. — В голосе Лизы слышались нотки недовольства.