Возможно, сексуальная ревность была главной причиной ее противодействия, ибо замечено, что неприятности обычно случались после провала ее собственного брака с Алансоном (и после женитьбы Лестера на Летиции Ноуллз). Может, это была зависть стареющей женщины к прелестям молодых: в конце концов, когда ей было около тридцати пяти, она же посадила голландского алхимика в тайной лаборатории в Сомерсет Хаузе, чтобы он нашел эликсир молодости! Но даже когда ее переполняли чувства, Елизавета, по крайней мере частично, проводила политику. Она хотела, чтобы ее окружали одинокие поклонники-холостяки — хотя из самых близких только Хаттон согласился на ожидаемую жертву. Она надеялась стать в центре внимания — а значит, и власти. Но, самое главное, она хотела помешать тому, чтобы женщины вокруг нее становились орудием мужчин-политиков и искателей должностей. Она хотела, чтобы женщины вокруг нее были преданы прежде всего ей и не вмешивались в политику. Вскоре после восшествия она созвала женщин своего кабинета и приказала им «никогда не разговаривать с ней на деловые темы»¹⁹. Единственным политиком в юбке должна была оставаться королева.

Историки, как правило, считают, что Елизавете удалось создать аполитичный личный Кабинет, и в поддержку этого мнения существует несколько доказательств. Роуланд Вон, племянник Бланш Парри из кабинета Ее Величества, вспоминал, что «во времена королевы Елизавета миледи Уорик, мистрис Бланш и миледи Скьюдамор в мелких мирских делах пользовались возможностью помочь своим друзьям… потому что никто из этих (родных и близких) дам не осмелился бы вмешиваться в какой-то степени в дела государства». Женщины добивались покровительства, хотя и не в политике. Но Вон, и другие комментаторы после него, например, Роберт Кантон, на основании своего опыта были настроены против двора Якова I, и о дворе Елизаветы они писали то, что хотели бы там увидеть. Мнение современников Елизаветы было иным. В 1578 г. иностранный наблюдатель при дворе докладывал, что королева обсуждала со своими дамами политические секреты, так что нужно было сблизиться с ними и узнать, что происходит. Уолтер Рэли считал, что женщины могут погубить политика; они, говорил он, «как ведьмы», «способные нанести сильный вред, но не принести никакого добра»²⁰.

Елизавета конечно же использовала своих дам в качестве источника политических сплетен. В 1569 г. она услышала о замысле выдать замуж Марию Стюарт за Норфолка от «каких-то болтливых баб», как жаловался Лестер²¹. В 1586 г. Елизавета узнала кое-какую правду о поведении Лестера в Нидерландах от придворных дам — хотя, вероятно, из того же источника исходила и ложная история о том, что его жена ехала к нему, чтобы создать свой двор. Понятно также, что можно было использовать женщин, чтобы узнавать важные вещи о замыслах королевы и даже влиять на ее мнение. Две дамы из кабинета были приговорены к домашнему аресту в 1562 г. за помощь шведскому королю, добивавшемуся руки Елизаветы. В 1564 г. информация о кандидатах в английские представители на похоронах императора попала к Сесилу от женщин из Кабинета. Вероятно, именно Сесил организовал в 1569 г. кампанию нашептываний против Норфолка, а в 1572 г, Фрэнсис Керью воспользовался своим влиянием на дам, чтобы уговорить Елизавету назначить его послом в Шотландию. В 1581 г., когда королева заявила, что выходит замуж за Алансона, Хаттон и Лестер подговорили женщин, чтобы они всю ночь с воем и плачем рассказывали об ужасах семейной жизни, дабы запугать Елизавету. К тому времени, когда Роберт Бил написал в 1592 г. свои советы о том, как стать главным секретарем, важность личного кабинета в политической жизни была твердо установлена: секретарь должен был действовать совместно со своими друзьями в Кабинете.

Роль дам Кабинета в распределении милостей была особенно ясна. В 1566 г., когда Лестер попал в мягкую опалу, ему посоветовали передать свою просьбу о земельных наделах через Бланш Парри. В 1566 г. графиня Уорик замолвила королеве словечко за Джона Ди, астролога, и леди Уорик и Хантингдон были активными покровительницами в конце 1590-х гг. Сэр Роберт Сидни действовал через леди Скьюдамор в своей просьбе стать губернатором Пяти портов в 1597 г. — но даже ее поддержка не могла перевесить отрицательного эффекта от сверхэнергичной поддержки графа Эссекса. Кампания по реабилитации Эссекса в 1599 г. зависела от женского влияния: сообщали, что «все, что можно придумать в его пользу, делается дамами, которые имеют доступ к королеве». Влияние придворных дам было общепризнанно: в 1590-х гг. несколько книг было посвящено женщинам из Кабинета Ее Величества в надежде, что они обеспечат награды авторам. В 1601 г. Джоан Тинн довольно резко заметила своему мужу, что если он не может получить титул при помощи дворцовых политиков, пусть лучше воспользуется своей дружбой с дамами! Поэтому и в политике, и в покровительстве Елизавете приходилось держать своих женщин под контролем.

Она старалась заставить их бояться королевского гнева, и то, что у нее от природы был дурной характер, ей в этом помогало. Особенно легко она поддавалась гневу за столом: одной даме она проткнула руку за то, что та неловко прислуживала, а в 1598 г., когда леди Маргарет Говард немного промедлила в исполнении своих обязанностей, она вскричала: «Уберите этих противных, дерзких девок!»²².

Королева Елизавета превратила свои эмоции в инструмент политики. Она предпринимала попытки политического устрашения своим гневом и политического обольщения словами любви. Но, используя свои эмоции, чтобы манипулировать другими людьми, она сделала свои чувства средством, при помощи которого другие манипулировали ею. Оправдывалась почти любая жертва, лишь бы сохранить королеве хорошее настроение. Она стала так проигрывать в карты, что придворным приходилось поддаваться: Роджер, лорд Корт, платил ей 40 фунтов в месяц «проигрышей» в 1590-х гг. Настроение королевы стало решающим фактором политической жизни, и именно необходимость знать, в каком она настроении, создала такую влиятельную позицию для леди и джентльменов Кабинета Ее Величества, которую признавал Бил в своих советах. Джон Харингтон сообщал в 1598 г., как один из ее слуг «вышел после встречи с ней с очень нехорошим выражением лица»: «Потянул меня за пояс, чтобы я отошел в сторону, и тайком шепнул: «Если у Вас сегодня какая-нибудь просьба, умоляю вас, отложите ее до другого раза; сегодня солнце не светит!» — «Это все из-за этих проклятых испанских дел, поэтому я не предстану перед желчностью Ее Величества, а то и сам пожелтею»²³.

Любовь Елизаветы была крупным политическим выигрышем: тот, кто ею пользовался, становился могущественной фигурой, способной влиять на правительственные решения и распределение наград. Это влекло яростную конкуренцию за ее одобрение и необходимость демонстрировать знаки ее расположения. Такая обстановка могла по очереди превращать Елизавету то в кукольника, то в марионетку. В 1566 г. она, казалось, намеренно кокетничала с сэром Томасом Хиниджем, чтобы ослабить влияние Лестера во время жестокой фракционной борьбы между кликами Дадли и Говардов. В 1573 г. Гилберт Толбот подробно написал своему отцу, графу Шрузбери, о чувствах королевы к Лестеру, Оксфорду и Хаттону и сообщал о плане (очевидно, Берли и Лестера) подставить Дайера как соперника Хаттону в ее привязанности. Зимой 1588–1589 гг. имело место острое соперничество между Чарльзом Блантом и графом Эссексом, оно привело к дуэли: Елизавета послала Бланту золотую королеву из своего шахматного набора, которую он потом носил на ленте своего рукава, чтобы продемонстрировать ее расположение, что и вызвало колкость Эссекса: «Теперь я вижу, что дуракам действительно везет!»²⁴

Такая конкуренция иногда приводила к тому, что придворные вели себя как дети. В 1597 г. Елизавета сделала лорд ом-адмиралом Говарда из Эффингема графа Ноттингемского, что дало ему преимущество перед Эссексом, а жалованная грамота позволила ему разделить заслуги Эссекса в нападении на Кадис. Эссекс не являлся ни ко двору, ни в парламент, притворился больным и вызвал на дуэль Ноттингема или любого другого Говарда и требовал, чтобы изменили обидные слова в грамоте. Он успокоился только после того, как Елизавета сделала его граф-маршалом, поставив таким образов выше Ноттингема — и тут настала очередь Ноттингема дуться и притворяться больным! Однако при всем этом решался важный политический вопрос, так как претензии Эссекса на влияние в политике были основаны на его так называемом военном успехе. Борьба за милость и должность — это постоянная черта политической жизни, но Елизавета довела эту борьбу до нездоровой остроты. Сделав привязанность и сексуальность заметными чертами политических отношений, она подняла эмоциональную температуру при дворе до опасного уровня. Вынуждая политиков сражаться за ее внимание, она поощряла утрированное и экстравагантное поведение, что вело к сверхэмоциональным поступкам и ребячливой реакции. Казалось, что на нее производит впечатление показуха, она превратила карьеру при дворе в дорогостоящее предприятие, которое окупалось существенной наградой. А сузив свое правительство в 1590-х гг., она разрушила честолюбивые планы и спровоцировала еще более яростное соперничество за те немногие призы, которые остались.