— Привет, — сказала я, нависая над его лицом.

Его рука продолжала сжимать мою. Когда я почувствовала тепло его изломанного тела, мои глаза наполнились слезами. Его глаза изучали мои.

Они спустились вниз, чтобы осмотреть мое тело. Я заверила:

— Со мной все в порядке.

Я знала, что он проверяет, все ли со мной хорошо. Его брови слегка опустились, давая мне понять, что он мне не поверил.

Сглотнув, я объяснила:

— Она накачала меня наркотиками, Валентин. Я несколько дней плохо себя чувствовала, и ничего не помнила. Я даже тебя не помнила, пока мой разум не прояснился и твои глаза не вспыхнули в моем сознании, — слезы навернулись на глаза, но я сморгнула их. — Мне так жаль, что ты ранен. То, что Заал сделал с тобой... — я замолчала.

Опустила голову и прижалась щекой к его груди.

— Я… заслужил.

Я замерла, когда он прохрипел свой ответ. Затем зашевелилась, чтобы посмотреть вверх, но почувствовала, как его рука мягко сжала мою голову, и я еще ближе прислонилась к его груди от этого прикосновения.

Я прижалась поцелуем к его коже и призналась:

— Даже если я ничего не помню, я чувствую, что скучала по тебе.

— Зоя, — прохрипел Валентин, и я услышала, как его сердце забилось громче в груди.

На ум пришло предупреждение Заала о моей близости с Валентином. Холод наполнил мое тело при мысли, что я хотела Валентина только потому, что он был моим похитителем.

— Что такое? — спросил Валентин.

Подняв голову, чтобы посмотреть на него, я поколебалась, но, в конце концов, призналась:

— Заал не понимает, как я могу хотеть тебя. Он думает, что это неправильно, — я сделала паузу и сглотнула, — потому что ты причинял мне боль.

Валентин закрыл глаза. Когда они снова открылись, то излучали сожаление.

— Он прав, — подтвердил Валентин после долгого молчания.

Я отрицательно покачала головой.

Он сжал мою руку.

— Нет, — возразила я. — Я не какая-то жертва, у которой странная одержимость своим обидчиком. Ты не злой человек. Ты делал все, что мог, чтобы спасти свою сестру, — я указала на изломанное тело Валентина. — Заал делал то же самое. — Я выдохнула единственный невеселый смешок. — В некотором смысле это даже мило. Это была жестокость, порожденная долгом любви.

Я провела рукой по голове Валентина, когда его взгляд, наполненный слезами, поднялся на меня. Он облизнул пересохшие губы и прошептал:

— Госпожа отослала ее.

Я замерла, затем глубоко выдохнула.

— Знаю, малыш.

Валентин крепко зажмурился, и я заметила, как он борется за контроль над своими эмоциями. Вся его жизнь была посвящена спасению сестры: детство, юность, взрослая жизнь. И он верил, что потерпел неудачу.

То, что он был так расстроен, придавало еще одну грань калейдоскопу этого мужчины. Я видела его злобным. Видела его жестоким и холодным, любящим и добрым. Теперь я видела его раздавленным и сломленным.

Была свидетельницей того, что он чувствовал себя совершенно одиноким.

Сжимая его крепче, я пообещала:

— Мы вернем ее, Валентин. Так или иначе, но мы вернем ее.

Он посмотрел на меня и признался:

— Я не знаю, что делать.

Мое сердце разрывалось от того, каким потерянным и юным он казался.

— Понимаю, — прохрипела я. — Но способ найдется. Мы что-нибудь придумаем.

Он заслужил услышать, что все получится, хотя в глубине души я не была уверена.

Валентин уставился на меня. Он смотрел на меня, как на ангела. Погладив тыльной стороной своей ладони его озабоченное лицо, я сказала:

— У тебя есть я, Валентин. Я никуда не уйду. Я здесь ради тебя, с тобой... Я люблю тебя.

— Kotyonok (котенок), — прошептал он, и ласковое обращение согрело меня до глубины души. — Ты моя? Ты принадлежишь мне?

Улыбаясь сквозь охватившие меня эмоции, я кивнула:

— Да. Я твоя.

Валентин попытался пошевелиться, но поморщился от пронзившей его боли. Отклонившись в сторону, я закатала рукава свитера и сказала:

— Сейчас вернусь. Я собираюсь привести тебя в порядок. Собираюсь заставить твою боль уйти.

Валентин сжал мою руку, но, когда я улыбнулась и кивнула, он отпустил меня. Я выскочила из камеры и помчалась вверх по лестнице. Человек, которого Киса назвала Павлом, стоял наверху. Расправив плечи, я приказала:

— Мне нужно, чтобы внизу включили отопление. Еще мне нужна аптечка и мыльные принадлежности. Немедленно!

Павел молча кивнул и через несколько минут принес то, что я просила.

Я села на пол рядом с Валентином.

— Спасибо, — сказала я Павлу, беря в руки мокрое полотенце и чувствуя тепло от вентиляционного отверстия, поднимавшего температуру в камере.

Когда он уже собирался уходить, я окликнула его:

— Павел? — он обернулся. — Не мог бы ты принести один из тех гимнастических матов, которые я видела наверху, и постельные принадлежности?

Он нахмурился, услышав мою просьбу, но, пока я протирала Валентина, принес все необходимое и оставил нас одних.

Я мыла Валентина до тех пор, пока снова не увидела его прекрасную светлую кожу. Заал порезал его чем-то острым. Очищая раны и поливая их перекисью, я поняла, что понятия не имею, на что способен Заал. Я любила его безоговорочно. Он был моим братом. Но, как и Валентин, и как я подозревала и Лука, Заал был опытным убийцей.

Два монстра, которых я любила.

Прижав стерильные полоски к ранам Валентина и обмотав их бинтами, я убрала в сторону аптечку. Взяв гимнастический мат, я оттащила его в угол камеры и расстелила найденные Павлом постельные принадлежности. Он принес совершенно новые подушки и пуховое одеяло. Я подозревала, что Киса приложила к этому руку.

Как только импровизированная постель была готова, я обернулась и увидела, что Валентин поднимается с пола. Его ноги дрожали от напряжения. Он покачнулся, и я подбежала, чтобы помочь ему удержать равновесие, а затем подвела его к мату.

Он лег, и я натянула одеяло на его тело. Затем заметила, что его широкая грудь быстро поднимается и опускается. Его сверкающие голубые глаза смотрели на меня. Гадая, что случилось, я скользнула рядом с ним, разделяя его подушку. Я взяла его за руку, прижимая поцелуй к его пальцам, и спросила:

— Что такое?

Его красивое покрытое шрамами лицо было противоречивым, раскрасневшимся и теплым на ощупь. Молчание длилось так долго, что я не думала, что он заговорит. Затем он произнес:

— Я так долго спал в клетке, что уже не помню, чтобы когда-нибудь спал на чем-то мягком, — у меня упало сердце и перехватило горло. — Не помню, чтобы у меня когда-нибудь было одеяло.

— Валентин помолчал и, придвинув голову поближе, продолжил:

— И я знаю, что никто никогда не укладывал меня в постель. Никто никогда не заботился обо мне настолько, чтобы делать это.

— Валентин... — начала я слабым и хриплым голосом.

— Я всегда был один, — перебил меня Валентин. — Моя мама всегда принимала наркотики, пока однажды не умерла от передозировки. И Инесса, Инессу так долго накачивают наркотиками, что она почти ничего обо мне не помнит. Я один. Так было всегда.

— Ты был одинок, — настаивала я. — Ты был один. Теперь у тебя есть я.

Подбородок Валентина опустился, и он сказал:

— Мне нечего тебе предложить, kotyonok. Я — никто, а ты — printsessa (принцесса) по рождению.

Я отрицательно покачала головой.

— Ты ошибаешься, Валентин, — я видела, как он открыл рот, чтобы возразить, но быстро добавила. — Может быть, когда-то я была кем-то, вроде mafiya printsessa (принцессы мафии), если ты хочешь называть меня так. Но я такая же, как ты. У меня нет родителей. У меня нет ни власти, ни статуса, ничего. Я не printsessa. Я тоже никто.

Валентин изучал мое лицо. Когда он придвинулся ближе, его обнаженная грудь прижалась к моей. От его прикосновения по моей коже побежали мурашки, и перехватило дыхание. Валентин повернулся лицом ко мне и поцеловал в шею. Мои глаза закрылись, и он прошептал:

— Ты не никто. Для меня ты все. Ты моя printsessa (принцесса), моя маленькая грузинская printsessa.

— Ты украл мое дыхание, — прошептала я.

Валентин перекатился так, что часть его груди нависла надо мной, его длинный шрам был отчетливо виден, теперь, когда был чист. Смотря мне прямо в глаза, он прошептал в ответ:

— А ты украла мое сердце.

Мое сердце забилось сильнее, и я улыбнулась. Положив руку ему на щеку, я провела большим пальцем по шраму, отпечатавшемуся в моей душе, и сказала:

— Тогда мы оба — vory serdets (воры сердец); мы похитили сердца друг друга.

Валентин зарычал на мои слова и прижался своим ртом к моему. Моя кровь горела от желания снова быть с ним, но, когда он напрягся от боли, которую вызвал наш контакт, я отстранилась. Взгляд Валентина вспыхнул гневом. Толкнув его на спину, я прижалась щекой к его груди и обвила руками его талию.

— Ш-ш-ш, — успокоила я, и мои пальцы скользнули по мышцам его живота. — Я никуда не уйду. Сейчас мы будем спать, а заниматься любовью, когда ты поправишься.

Валентин прижал меня к себе так крепко, как только позволяли его раны. Вдыхая аромат моих волос, он сказал:

— Ты не можешь оставаться здесь. Ты не можешь оставаться в этой клетке. Ты заслуживаешь большего.

Сжимая его крепче в своих объятиях, я ответила:

— Я остаюсь там, где остаешься ты. И прямо сейчас мы находимся здесь. Я с тобой. Это все, что имеет значение.

Валентин больше ничего не сказал. После долгого времени, когда мы лежали в объятиях друг друга, он неохотно принял несколько таблеток, которые помогли бы ему заснуть и выздороветь. Затем мы уснули в объятиях друг друга.

Я была в камере, в темнице, в самом углу ада.

И я не могла представить себе, где бы еще хотела находиться.

***

Я моргнула, затем снова, пытаясь сфокусировать взгляд на темной фигуре, сидящей рядом с камерой. Мое сердце забилось быстрее, когда я гадала, кто это мог быть. Словно почувствовав мой растущий страх, Валентин прижал меня к себе, но лекарство, которое он принял, погрузило его в глубокий сон.

Я смотрела и вглядывалась, пытаясь разглядеть лицо. Затем тень изменила положение, и тусклый свет показал мне, кто это был.