Глава 22

Вон

Взбегая по лестнице вверх, я буквально зудел от желания быть с Рейн. Мне нужно не забыть поговорить с владельцами этого здания, потому что они никогда не посыпают солью дорожки, и я не раз чуть не навернулся у входа.

Когда я добираюсь до двери, вижу, что она приоткрыта, и ключ всё ещё в ней. У меня есть только одна секунда, чтобы задаться вопросом, что произошло, прежде чем кровь в моих венах становится холоднее, чем арктическая температура снаружи.

— Прошу, присоединяйся к нам, — Пити не убирает свою задницу с моего дивана, и я захлопываю за собой дверь, только чтобы увидеть нож у горла моей девушки и руки какого-то ублюдка на ней.

— Отзови свою грёбаную собаку, или, клянусь Богом, ни один из вас не выйдет отсюда живым. — Я стискиваю зубы и жду, когда он сделает то, что я озвучил.

Он кивает ублюдку, который держит Рейн, и тот засовывает нож в кобуру на бедре. После того, как мужик ослабляет руку вокруг её талии, он толкает её ко мне. Одной рукой я завожу её за спину, а потом налетаю на него и бью кулаком в челюсть. Он замахивается на меня правой рукой, и я левой ладонью выхватываю его нож, а затем делаю подсечку, так что он падает на спину. Не дыша, я приземляюсь на него и прижимаю лезвие к его горлу.

— Если ты когда-нибудь… когда-нибудь, — кричу я, — прикоснешься к ней еще раз, я возьму этот нож и отрежу твой член, прежде чем скормить его тебе.

— Чёрт возьми, Вон. Слезь с него, — приказывает Пити с дивана.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю я этого придурка, игнорируя Пити.

Он кивает, но мне этого мало.

— Ты, бл*дь, немой? Отвечай!

— Я слышу тебя, — выдыхает он и хватает меня за руку.

Я вонзаю нож в деревянный пол в сантиметре от его головы и впиваюсь коленом ему в живот, прежде чем встать. Он отползает, а я встаю и протягиваю руку Рейн. Она хватает её, и я отгораживаю девушку от них, вставая впереди неё, чувствуя, как она хватается сзади за мою куртку. Я хочу успокоить её, сказать, что всё будет хорошо, но лишь дотрагиваюсь до её бёдер рукой.

Я знаю, почему Пити здесь… и знаю, чего он хочет.

— Слышал, Грязь нанёс тебе визит.

Я не подтверждаю и не отрицаю, но продолжаю смотреть на него. Я изо всех сил стараюсь сдержать свой гнев, потому что хочу, чтобы они ушли, чтобы я мог попытаться объяснить это дерьмо Рейн.

— Ты же знаешь, что будет, если я не получу свои деньги.

— И ты знаешь, что мне всё равно.

— Это плохо, Ви.

— Это возмездие.

Пити встает и жестом приказывает своему парню уйти. Как только он оказывается в коридоре, Пити подходит ближе, и тело Рейн сжимается позади меня. Его черты на мгновение расслабляются.

— Всего пятнадцать тысяч, приятель. Я знаю, что у тебя они есть.

— Я не должен платить по её долгам.

Горло сжимается, когда я говорю это, но это правда. Мне потребовалось более двух десятилетий, чтобы прийти к этому осознанию, но всё же.

— Чёрт, Вон. Не заставляй меня делать это.

— Я ничего не заставляю тебя делать.

Он вынимает зубочистку изо рта и качает головой.

— Две недели.

Прошёл уже месяц с тех пор, как здесь был Грязь. Я удивлен, что Пити так долго не приходил.

— Не продлевай её срок из-за меня. Я тебе ни хрена не заплачу.

Положив руку на ручку двери, он усмехается.

— Ты действительно хладнокровный ублюдок, не так ли?

Вместо того чтобы удостоить его ответом, я прищуриваюсь. Он кивает и выходит. Как только я слышу, что дверь на уровне улицы закрывается, я поворачиваюсь и обхватываю лицо Рейн обеими руками.

— Ты в порядке?

— Да, да. Думаю, что так.

У меня пересыхает в горле, и я притягиваю её к себе.

— Мне очень жаль. Чёрт, прости меня, детка. Это ни хрена не должно тебя касаться.

Легкая дрожь пробегает по её телу, но она держится изо всех сил. Я жду, когда Рейн спросит, и раздумываю, что ответить.

— Что происходит, Вон?

Она не дает мне много времени на обдумывание, поэтому я просто выплескиваю всю правду.

— Моя мать должна Пити деньги. А Пити не любит, когда его кидают и обманывают. Например, если ты не заплатишь, то быстро станешь мёртвым.

— За что она должна ему деньги?

— Наркотики. Наверное, метамфетамин.

Я слышу вздох, прежде чем она пытается скрыть его, прочищая горло. Рейн поднимает голову и кладёт руку мне на щёку.

— У меня есть кое-какие сбережения. Не вся сумма, но я уверена, что могла бы попросить недостающую у своих родителей.

Моя челюсть отваливается, отчасти чтобы ответить, но в основном потому, что я поражен этой самоотверженной женщиной, которая дала мне так много за эти месяцы, что я её знаю, больше, чем я когда-либо предполагал.

— Я люблю тебя. И мне нравится, что это первое, о чём ты думаешь. Но нет.

— Но откуда ты возьмешь их?

— Что? Деньги?

— Я не хочу совать нос в чужие дела, но я вроде как предположила, что раз ты так рос... прости. Это было груб, — Рейн думает, что я на мели. Не знаю, обидеться мне или растрогаться, что она всё ещё со мной, считая меня бедным.

— Ты очаровательна, — я хватаю её за руку и веду на кухню, где она садится за стол. Я беру пиво и прислоняюсь к холодильнику. — Хочешь одно?

— Нет.

Для женщины, которой только что приставили нож к горлу, она удивительно спокойна. Я вырос в этом мире, но с восемнадцати лет отошёл от этого дерьма. Рейн никогда этого не видела, но умудряется сохранять хладнокровие. Впечатляюще.

— У меня столько денег, что я не знаю, что с ними делать, дорогая.

Её глаза расширяются, а затем она хмурится. Путаница вполне ожидаема, поскольку я живу в дерьмовой дыре и езжу на старой развалюхе. Но я не вижу необходимости покупать новый грузовик, когда тот, что у меня есть, всё ещё работает нормально. А это место — всего лишь временное. Мне много не нужно, поэтому я не вижу причин покупать дом побольше.

— Люди платят большие деньги за то, чтобы я делал им татуировки. Кроме того, я всегда клялся себе, что никогда не окажусь в положении голодного или бездомного, поэтому я склонен быть более экономным, чем большинство людей.

— О, ладно. Тогда ты можешь отдать ему деньги.

— Могу. Но я не собираюсь этого делать.

— Что? — она повышает голос. — Но ты только что сказал, что они убьют её, если не заплатить.

Прежде чем сказать ей что-то ещё, я задаю ей вопрос.

— Ты когда-нибудь думала о том, почему я знаю таких людей, как те парни, которые были здесь сегодня? Или тех парней, которые были здесь в прошлом месяце? Или почему я должен был красть еду в детстве?

— Я не пытаюсь осуждать тебя, но ты сказал, что вырос в Долине, так что я просто предположила...

— Ты права. Мы все выросли в одном квартале: Грязь, или Ленни — это его настоящее имя — Пити и я. Мы понимали, каково это — бороться за выживание и быть голодными. Мы помогали друг другу, когда нам приходилось спать на улице, пока наши матери кололись или занимались проституцией.

Пока я говорю, её лицо бледнеет, а глаза становятся влажными.

— Они оба, Грязь и Пити, с двенадцати лет принимали и продавали наркотики. Я держался подальше от этого дерьма, потому что, хоть и знал, что мусор, я понимал, что хочу выбраться оттуда. К тому же я был слишком занят поисками пищи, чтобы тратить время на наркотики. Моя мать не очень хороший человек, Рейн. Она мерзкая, бесчувственная, холодная и жестокая женщина.

— Мне очень жаль.

Я делаю глоток пива и начинаю сдирать этикетку.

— Чёрт возьми, детка. Она сидела и смотрела каждый раз, когда отчим выбивал из меня дерьмо. Ни разу она не попыталась остановить его. Именно она запирала меня в шкафу, чтобы не слышать, как я плачу после того, как он сломает мне ещё один палец.

— О, боже, Вон, — шепчет она так тихо, что я едва слышу.

— Не знаю, как я выжил, но я выжил. Я хотел выбраться оттуда, и я хотел чего-то лучшего. Каждое чёртово утро я просыпался и молился, чтобы в этот день мама сказала мне, что любит меня. Что, может быть, она заступится за меня. Я перепробовал всё. Когда отчим обращал на неё свой гнев, я боролся за неё. Я сражался за неё! — я выкрикиваю последнюю фразу и швыряю бутылку пива через всю комнату. — Чёрт, — я прижимаю кулаки к глазам.

— Вон… — дрожащий голос Рейн заставляет меня опустить руки.

— Моя мама была без сознания, а он… — я сглатываю грёбаный комок в горле. — Я видел, как он воткнул иглу себе в руку. В этом не было ничего нового для меня, но я ждал, когда он тоже отключится, чтобы посмотреть, есть ли что-нибудь в кладовке. Я умирал с голоду. Это заняло всего несколько секунд после того, как отчим ввёл себе наркотик, прежде чем он начал биться в конвульсиях.

Она встаёт и хватает меня за руки.

— О, Боже.

— Я вошёл в гостиную, встал над ним и стал смотреть, — моё сердце колотится, а руки дрожат. Воспоминания, чертовы кошмары — они начинают обвиваться вокруг моего горла так же туго, как мой отчим душил меня. — Вместе с кровью из носа и пеной изо рта я видел, как из него вытекает жизнь. Я даже не позвонил в полицию. Я просто пошёл в свою комнату, забрался под простыню и стал ждать. Притворился, что сплю.

— Это, должно быть, было ужасно.

Смех, который выходит из меня, больше похож на плач.

— Это не было ужасно. Что было ужасно, так это то, что мама обвинила меня и выгнала из дома, потому что думала, что я мог бы предотвратить это. Она даже не знала, где я нахожусь больше половины времени, да её это и не волновало. Поэтому тот факт, что она обвинила меня, был абсурдным. Вообще-то нет, беру свои слова обратно. Это не было ужасно; это было, вероятно, лучшее, что она могла сделать для меня. Я был бездомным около семи месяцев, прежде чем меня арестовали за пьянство как несовершеннолетнего, незаконное проникновение на территорию, вандализм и нарушение комендантского часа, а затем я провёл следующие три года в колонии для несовершеннолетних, пока мне не исполнилось восемнадцать, и они вытолкнули меня оттуда только в том, в чём я был одет.

— Ты был всего лишь ребёнком, Вон. Боже мой, не могу поверить, что никто не пришёл на помощь.

Я не отвечаю на её заявление. Может быть, я и был молод, но я отличал добро от зла.