ГЛАВА 7. ОГОНЬ, ВОДА И МЕДНЫЕ ТРУБЫ В

ГЛАВА 7. ОГОНЬ, ВОДА И МЕДНЫЕ ТРУБЫ

Все случилось внезапно.

Время разомкнуло Хаос и, перевернув его, как это случается при Оверкиле — вывернув и полностью разрушив принцип бессистемности — породило ПРОСТРАНСТВО, как форму существования неведомой доселе материи.

Погибая, Хаос изверг такое количество энергии, какого мир еще не знал. Вселенная разверзлась и запылала.

Огонь был порождением Хаоса, и он же положил конец его власти, подчинив порядку — тем самым уничтожив.

Из бесконечных потоков энергии осознавший себя Разум стал черпать живую силу для Созидания.

Не удивительно, что именно огонь стал первичным компонентом Эликсира Бессмертия.

Да…  Сотворение Мира оказалось делом невероятно сложным и долгим.

Огонь возник из Хаоса. Но, овладев пространством, он так и не смог овладеть временем. Время было сутью и формой, в которой рождался, жил и погибал огонь.

Судьба огня была предрешена. В момент его гибели пространство, полыхавшее огнем, заполнила Вода. Вода стала тем, чем когда-то был огонь, его мертвой плотью. Она хранила покой.

Воде суждено было стать вторым компонентом Бессмертия.

Шло время...

Не сразу разум сумел постиг суть воды. Ее покой был обманчив. Вода была не так проста, какой казалась. Ее уникальная структура хранила память, причем, хранила вечно.

Вода несла в себе всю информацию о мире. Ее объем, практически, не был ограничен ничем. Но до поры до времени вода молчала, не осознавая себя. Так продолжалось долго, очень долго, пор пока однажды, по воле Разума или по велению его величества случая, в ее глубинах не возникла новая форма — Жизнь.

Сон все глубже погружал Кощея в безмолвие. Тело постепенно освобождалось.

Ничто более не тревожило уходящего сознания Кощея. Огонь и вода медленно отступали, освобождая место иным видениям и иным образам.

То новое, что представало перед внутреннем взором нашего героя, было невыразимо прекрасным и, одновременно, загадочным. Это был мир чистого разума, полигон его божественной игры, свободной, естественной, не стесненной ни правилами, ни условиями. Он был рациональным и логичным.

Мир идей и строгих научных гипотез медленно проплывал перед глазами Кощея, и человек составлял его сердцевину. Непостижимые и недоказанные, и даже не до конца осознанные, идеи вереницей проносились мимо и тут же исчезали за гранью бытия-небытия.

Вокруг Кощея сплошной чредой роились и двигались абстрактные символы и пространственные формы, логически доказанные теоремы прошлого и фрагменты грядущих открытий. Похоже, разум, играя, забавлялся ими, перебирая и комбинируя.

Математические ряды чисел — положительных и отрицательных — змеей изгибались спереди и сзади. Иногда они вступали во взаимодействие друг с другом, сплетались и усложнялись или распадались, противореча сами себе.

Сознание пыталось уловить их смысл, поймать, приблизить, зафиксировать, наконец. Но идеи почему-то ускользали и почему-то не складывались в законченную картину. Происходящее напоминало калейдоскоп — бесконечно изменчивый и бесконечно прекрасный в своей симметрии.

Кощей с грустью и восхищением любовался утонченной красотой изысканных логических построений,  их формами, определявшими суть всего того, что управляет миром, он любовался знаками и символами,  играл ими, подобно разуму, и это доставляло ему огромное удовольствие.

Абстракции нехотя покидали сознание Кощея, как бы не желая расставаться.

А за пределами логики уже угадывался иной мир. Он тоже был чист, и прекрасен, но красота его была иной. Мир являл себя мерцанием. Он медленно приближался. Это был мир интуиции.

Войти в чертог его прекрасных грез и озарений мог только человек. Незримым и почти неосязаемым был этот мир. Он был всего лишь отблеском материи, ее неощутимой вибрацией, едва уловимым информационным эхом.

В нем не было ни времени, ни пространства — одни предчувствия, одни догадки. Это был волшебный мир мгновенных перемещений сознания, в котором человеку суждено лишь ощутить истину, соприкоснуться с ней, эмоционально пережить ее присутствие, но не постичь ее во всем многообразии. Кощей на мгновение представил себя его частью, увидел будущее и растерялся.

Внезапно легкая вибрация вернула его туда, где царила Вода. Кощей почувствовал ее прикосновение, ее движение, ее прохладу. Вода мягко вошла в него и немного успокоила. Казалось, она изучает его тело, прислушивается к нему. Потом вода им овладела, наполнила, опустошила и как бы сняла с него виртуальную копию, вобрав в себя всю человеческую суть.

Вода была уникальна своей необычайной восприимчивостью к вибрациям, она усиливала тончайшие колебаниям материи, запоминала их и сохраняла в памяти навечно. Так она наполнялась жизнью сама и наполняла ею все вокруг.

Однако, сердцевина событий, их структура определялась отнюдь не водой, и вообще: ни веществом и ни пространством. Информация о мире определялась временем, точнее, его оболочкой.

Сегодня многие считают, что время неоднородно. На квантовом уровне оно упаковано в сложнейшие пространственные петли. И что уж совсем удивительно, в сверхмалых величинах квантового поля время замыкается и как бы перестает существовать, как привычное для нас — направленное. Становится петлей. Скажем так, оно утрачивает динамику, сохраняя лишь внешний образ события, подобно голограмме. Так, видоизменяясь, время становится внутренним состоянием каждой отдельной петли, сплетая их в общею цепь.

Поразительно, но внешне эти петли мы ощущаем как волны, как вибрацию.

Вибрация стала третьим и последним компонентом Эликсира Вечности.

Что сказать, вибрация виделась Кощею как совершеннейшее творение разума — его логическая структура. Правда, некоторые ее проявления даже он не мог до конца представить. Абсолютный нуль, например.

Нуль приходил к нему нечасто: в бреду, во сне, но не в реальности. Он волновал его необычайно. Нуль рисовался то обителью мирового разума, то колыбелью вибраций, рождавшихся на грани двух взаимоисключающих систем, на тонкой оболочке мироздания — мембране — условно разделившей когда-то материю на мир и антимир.

Кощею внезапно захотелось заглянуть по ту сторону жизни. Прямо сейчас, во сне. Захотелось внимательно рассмотреть собственное отражение оттуда. Какое оно?..

Но это было невозможным, немыслимым.

Миры не соприкасались. Оба виделись зеркальным отражением друг друга в пространстве, слепком мироздания, где правое было левым, а левое правым. Оба были едины и неделимы.

В детстве Кощей представлял себе двойственность мира равновеликими полушариями. С годами модель усложнилась и перестала казаться такой уж простой. Форма мембраны тоже менялась. Она то закручивалась в тугой узел, то разбегалась спиралью, пронизывая космос насквозь и вновь возвращаясь в исходную точку.

Иногда узел вытягивался в некое подобие цилиндра, а его сегменты прорастали в лопасти, напоминавшие винт. Иногда форма так усложнялась, что не поддавалась определению вообще.

Неизменным было одно: абсолютный нуль всегда мыслился центром мироздания, некой абстрактной точкой возникновения и поглощения колебаний. Впрочем, даже не точкой, а бесконечным пространством, сжатым в точку гигантской силой. Местом, где пространство как таковое просто перестает существовать и, утрачивая свои гигантские размеры, сжимается в точку-нуль.

Именно в этой точке, по представлениям молодого ученого, и обитал разум. Там он царил безраздельно и безгранично, и ничто не могло его ни потрясти, ни потревожить. Это был личный полигон, где он, разум, проявлял себя свободно и естественно, рождая колебания и заполняя ими пространство по обе стороны нуля.

Кощей понимал, что суть вибрации в ее разнополярности. Она и плюс, и минус. Два параллельных мира (и если уж быть более точным, то два взаимно перпендикулярных конуса) творятся ею одновременно и уравновешивают себя в единстве противоположностей.

Реальность между тем отступала все дальше и все глубже, погружая его в область бессознательного. Кощей уходил в сон.