I

Развезло. А в лесу благодать какая! Солнце плавит остатки снега на пнях, будто масло на сковородках. От пней идёт пар, словно под каждый пень горячий камень кто подложил, не иначе.

На больших сухих пнях, на сугреве, из щелей выползли крылатые муравьи и танцуют на тёплой площадке, а лететь боятся: ну как в снег угодишь? На вершине сушины красноголовый дятел, уцепившись когтями за старую кору и подперев себя жёстким пружинистым хвостом, так гулко и часто бьёт своей носатой башкой по дереву, только щепки летят. Ему невдалеке вторит другой. А прислушаешься, где-то третий, четвёртый. Снизу вверх, а потом сверху вниз с душераздирающим плачем чёрным челноком с красной метиной на голове желна прошила лес, прилипла к толстой золотой сосне и винтом пошла от комля до вершины. Из дупла скворец высунул голову и поёт на все лады свою незамысловатую песню. Боится, чтобы кто не занял облюбованную квартиру.

Из-под густой ёлочки выскочил заяц-беляк и бултых в растопленный снег. Закричал от испуга, как ребёнок. Коля прижал его лыжей, а потом ухватил за задние ноги и вытащил из снега. Заяц закричал ещё пуще, да так, что в ушах зазвенело. Пустили его на лыжню, присвистнули, и покатил косой, не оглядываясь.

Сосны, ели разогрелись на солнце и залили смолистым запахом весь лесной остров.

Ребята остановились. Дьппат этими смолами, и не могут надышаться, и чувствуют, как наливаются какой-то силой необоримою.

— Весна, — сказал Харитон.

— Весна, — повторил Андрюша. — Слушайте, как лес шумит. Ветра нет, а шумит. Будто шепчутся деревья-то между собой.

— Хорошо, — улыбается Харитоша. — Обрадовались весне, вот и шепчутся. Пошли…