Сколько зцесь «неправильных» слов, «неграмотных» оборотов. Но попробуйте «почистить» эту речь, «неправильные» слова заменить правильными, попробуйте вместо «так зачем» сказать «еще для чего», попробуйте заменить «сумерклось» совершенной формой от глагола «смеркалось», как сразу плотник Алексей перестанет быть плотником Алексеем.

Ценский не признавал в языке художественных произведений рубленых фраз, считал такой «стиль» либо манерностью, либо признаком небольшого таланта писателя. Нб он в то же время был противником всего рыхлого, растянутого, тусклого. С «длиннотами» он боролся и в своем творчестве. В годы Великой Отечественной войны, работая над эпопеей «Преображение России», обеспокоенный все разрастающимся ее размером, он записал в одной из своих тетрадей: «Хотелось бы для романа «Пушки заговорили» попробовать взять более компактный стиль, чтобы вместить в 16 листов больше содержания, чем удавалось это сделать в других романах, чтобы меньше было разговоров людей, а больше разговоров пушек… Вообще какой-то новый прием изображения надо бы ввести, чтобы сгустить события и людей, дабы и тех и других поместилось в плоскости романа как можно больше. Не взять ли стиль «Кукушки» из «Бабаева». Там людей порядочно, а в рассказе всего РД листа».

Да, новелла «Кукушка», впоследствии ставшая главой романа «Бабаев», написана в предельно сжатом, напряженно-энергичном стиле, который соответствует содержанию новеллы. Это был первый в творчестве Ценского, и очень удачный, опыт изображения массовой сцены, где поступки героев, короткие реплики их четко определяют образ и характер каждого из них.

Писатель ратует за «плотность» и весомость повествования: вместить как можно больше содержания на возможно меньшей площади. «25 листов в одном романе, быть может, утомительно для Чтения, и, пожалуй, все-таки придется сжать содержание романа до 18–19 листов», — записывает он в той же тетради.

Разумеется, «сжать» не в ущерб содержанию, а за счет использования «более компактного стиля». Он постоянно думает о читателе: книги не должны быть утомительными, иначе они не дойдут до того, кому предназначены. Отсюда и борьба за «компактный стиль», но неизменно яркий, красочный, высокохудожественный.

В одной из тетрадей Сергея Николаевича есть следующие записи: «Эпопея теперь — это отсталый вид художественного творчества и рекомендовать его молодым писателям смешно… Огромных по объему вещей некогда читать, значит, время их прошло, и советовать молодым писателям браться за большие полотна по меньшей мере дико. Не только эпопея, но и большой роман, а тем более роман психологический, должен вымереть, как вымерли огромные животные, вроде игуанодонов, бронтозавров и т. п. Очень высокие люди тоже вымирают… Великанство — пережиток. Эпопеи и большие романы самым естественным образом должны уступить место небольшому рассказу, удобочитаемому и легко усвояемому. На этот путь в нашей литературе стал чуткий к требованиям читающей публики Чехов».

Не все здесь бесспорно. Но для нас важно одно, что автор многотомных эпопей пришел к выводу о необходимости выработать более лаконичный стиль художественной прозы.

Ценский всю жизнь совершенствовал свое художественное мастерство. Он был страстным поборником чистоты языка и высокой художественности нашей литературы. Незадолго до своей смерти в одном из писем, адресованных автору этих строк, он писал: «И было б еще лучше, если бы в «Москве» (в журнале «Москва». — И. Ш.) был открыт отдел «Художественное мастерство». Для этого отдела я мог бы написать статью о «Ревизоре» объемом в лист. Нужно установить необходимые нормы художественности письма, чтобы наша беллетристика могла иметь ориентиры, а то для нее всякий Н. — художник слова. И чем же отличается один советский писатель от другого, как не художественностью письма, поскольку идеология у всех одна и иною быть не может?»

Эволюция в творчестве Ценского — это движение от критического реализма к реализму социалистическому под благотворным влиянием идей революции и коммунистического строительства. В советское время Сергей Николаевич критически и объективно пересмотрел все им написанное до 1917 года и в первые годы советской власти. В ряд своих произведений маститый писатель внес немало существенных поправок и дополнений. Имеется несколько редакций «Лесной топи», «Бабаева», «Пристава Дерябина», «Утреннего взрыва», «Капитана Коняева» и др.

Молодой юрист Дмитрий Кашнев, призванный на военную службу в чине прапорщика, сразу же оказывается в армейской среде «чужеродным телом». Тупость и попойки офицеров, бессмысленная муштра и издевательства над солдатами удручающе действуют на мягкую впечатлительную натуру «сугубо штатского» человека. Все ему здесь мерзко. Но возмущается он про себя, потому что он не способен ничему противиться. Пристав Дерябин спаивает его — и он пьет, пьет через силу. Дерябин просит его спрятать университетский значок, потому что Дерябина это «по рукам-ногам вяжет, бесит». «Кашнев представил, как позапрошлой ночью в двух шагах в Дерябина стреляет студент, и понял что-то; пожал плечами и медленно отстегнул значок, повертел его в руках и положил в боковой карман».

Сделал это Кашнев не без некоторой внутренней борьбы, но все-таки сделал. Правда, «Кашневу стало тесно, трудно и жарко, и еще было ощущение такое, как будто кого-то он предал, но тут же прошло это».

Кашнев — безвольный интеллигенток. И вдруг в самом начале повести мы видим, как Кашнев бросает в лицо своему ротному командиру: «Капитан! Солдат не бить!» Собственный поступок Сергей Николаевич приписал своему герою. Протест из уст Кашнева прозвучал неубедительно, противоречил логике характера Кашнева. Критика этого не заметила, но заметил сам автор. И уже после революции Сергей Николаевич исключил из «Пристава Дерябина» весь эпизод стычки прапорщика Кашнева с капитаном Андреевым.

Зато этот же эпизод был использован писателем в романе «Зауряд-полк». Там другой прапорщик — Ливенцев — кричит ротному: «Капитан! Солдат не бить!» Там это вполне уместно, естественно и логически оправдано: Ливенцев совсем не то, что Кашнев, хотя внешне их жизненные пути вроде бы схожи. У Ливенцева и Кашнева разные характеры, и потому по-разному ведут они себя в одних и тех же обстоятельствах.

Так получился второй вариант «Пристава Дерябина», опубликованный в 1955 году во втором томе собрания сочинений Сергеева-Ценского.

Однако и в новом варианте портрет Кашнева показался писателю незавершенным, а характер его не совсем ясным, вернее — неполным. И уже после выхода из печати второго тома собрания сочинений Сергей Николаевич продолжает работать над образом Кашнева, дописывает его. К прежним десяти главам «Пристава Дерябина» прибавилось еще девять глав. Дерябин снова встретился с Кашневым, но теперь писатель больше внимания уделял не Дерябину, фигура которого в «Преображении России» получилась достаточно объемной, а Кашневу.

По прихоти Дерябина Кашнев был послан в Маньчжурию, в действующую армию, где он окончательно «потерял ощущение радости к жизни», попал в госпиталь. «Его не оживили даже доходившие в госпиталь вести о революции». После войны он омещанился и забыл о всех благородных порывах юности. Теперь он откровенно признавался своей жене, такой же мещанке, как и он сам: «Я не герой, конечно… Я самый обыкновенный средний человек, акцизный чиновник. Больше никуда я не пригодился в жизни…»

Так завершен портрет Кашнева, типичного мещанина, русского либерала, для которого весь мир в конце концов вмещался в квартире из четырех комнат. Бескрылый и бесполезный для общества, он появляется, как бабочка-однодневка, в последнем романе — «Весна в Крыму». Появляется ничуть не изменившимся. Не раскачала его и Февральская революция. Когда-то честный и порядочный, Митя Кашнев стал теперь просто «линялым человечком». У него, оказывается, и стремлений никаких в жизни нет, он существует, как червь. Ни самолюбия, ни чувства собственного достоинства уже не осталось. Когда-то Кашнев ушел от Дерябина оскорбленный и «гордый». Так заканчивались первая и вторая редакции «Пристава Дерябина». В третьей, расширенной, редакции Кашнев снова, как и прежде, сидит в гостях у противного ему Дерябина, нехотя пьет водку и слушает «философию» этого столпа монархии. «Зачем человек на свете живет? — Только за тем, чтобы когда-нибудь стать генералом. И вот я-то им стану», — говорит самоуверенный Дерябин. Он доверительно сообщает Кашневу свои мечты: сделаться приставом столичной полиции и жениться на графине. А Кашнев даже мечтать не смеет о каком то движении. Ему бы удержаться на том уровне, которого он достиг.

В концовках поэмы «Лесная топь», повести «Капитан Коняев» и романа «Бабаев» Сергеев-Ценский исключил все лишнее и случайное, что являлось следствием прежней недостаточной политической зрелости писателя или эстетических заблуждений. Последнее относится к главе «Безстенное» из романа «Бабаев». Глава эта, очень похожая на неудачную импрессионистическую поэму «Береговое», была слишком очевидным диссонансом в реалистическом романе, идейно и художественно полнозвучном и четком. В «Капитане Коняеве» появился новый герой — революционно настроенный морской офицер Калугин.

Сергей Николаевич до конца жизни стремился улучшать свои произведения, дополняя их новыми главами, эпизодами, штрихами, изымая все то, что теперь ему казалось неудачным. В 1951 году Ценский написал небольшой роман (первоначально он назывался повестью) «Утренний взрыв». Этот вариант был опубликован в журнале, а также в девятом томе собрания сочинений и в различных сборниках, изданных до 1956 года. Но вот в 1957 году в Крымиздате вышел в свет второй том «Преображения России». В нем второй вариант «Утреннего взрыва» был дополнен восемью совершенно новыми главами. Да какими главами! Писатель значительно расширил и углубил идейное звучание романа. Отчетливее вырисовывается революционная атмосфера в Севастополе и на Черноморском флоте, ярче выписана фигура передового флотского офицера Калугина, связанного с революционерами. Еще сильнее прозвучали антивоенные мотивы, вера в грядущую революцию. Устами Сыромолотова-старшего писатель говорит: «Неужели двух лет такой войны недостаточно, чтобы даже и глухонемые заговорили? Заговорят, заговорят, я чувствую! У нас с тобой в семействе одном сразу две смерти, а посчитай, сколько таких семей на всю Россию!.. Да ведь и не одних только людей съедает фронт, — он все съедает. И людей, и лошадей, и машины, — там все и всех надо кормить, а кто же в окопах сидит и погибает? Те, кого кормильцами зовут… Разве такая небывалая война может окончиться ничем? Не-ет, не может, не-ет! Большие причины рождают и большие следствия…»