Глава тринадцатая Рассказы. «Севастопольская страда». «Синопский бой»
В 1927 году Сергеев-Ценский написал поэму в прозе «Живая вода», в которой воспел жизнеспособность советского, народного строя.
…Белогвардейцы зверски казнят попавших к ним в лапы большевиков — простых людей труда. Перед тем как убить, пленных подвергают пыткам. Большевика Федора Титкова никак не могут убить: могуч его организм. Изуродованный до неузнаваемости, Федор все-таки продолжает жить. Чем только его не били! Казалось, конец. Но, как сквозь сон, Федор слышит слова палача:
«— Эк!.. Этот черт никак еще живой!»
И снова били, и он в который раз терял сознание, а очнувшись, шепотом просил напиться. И в ответ слышал «сразу несколько оглушительных голосов:
— Живой!.. Ну, не черт?.. Цыган, и тот уж подох, а этот живой!..»
Смутно понимавший, где он и что с ним, Федор Титков просил воды, чувствуя возле себя людей, которых он называл «братцами». Но разве это люди были?.. Они продолжали бить его, старались быстрее прикончить, приговаривали «удивленно и даже горестно:
— Да и где ж у него, анафемской силы, печенка?
И как ни пытался зажать Титков свой живот, жесток был в него удар подкованной ногой».
Потом его повезли в овраг расстреливать. Когда в него выстрелили, «Титков даже чуть покачнулся, лежа, точно в грудь ему вбили огромный гвоздь… Но тут же чуть повыше другой гвоздь вбили: это разрядил по нем патрон второй казак».
Федора нашли в овраге незнакомые ему деревенские женщины. Он еще дышал, попросил напиться. Они напоили его родниковой водой и отвезли в больницу. Федор Титков выжил.
Образ большевика Федора Титкова в поэме поднимается до символа. Люди, подобные Титкову, непобедимы; они как легендарные богатыри, из мертвых воскресают, напоенные живой водой. Источник их силы — народ.
Стиль «Живой воды» реалистичен и более обыкновенного лаконичен. В поэме всего 12 страниц. По сюжету поэма походит на повесть Ценского «Жестокость». Но здесь писатель как бы спорит с самим собой и в споре отвергает всю прежнюю, во многом не верную и не четкую идейную концепцию. Если в «Жестокости» большевики, нарисованные им, выглядят беспомощными, аморфными, то в «Живой воде» они — люди огромной силы и веры в свои идеалы. Там большевики изолированы от народа — здесь они с народом, они неотъемлемая часть его. «Живая вода» знаменовала резкий поворот в творчестве писателя — она подтверждала переход Ценского от критического реализма к социалистическому.
Жестокость белогвардейцев — это признак обреченности, моральной деградации врагов советской власти.
Не менее показателен для послереволюционного творчества Сергеева-Ценского рассказ «Устный счет». Написанный в 1931 году, он поражает прежде всего остротой и современностью темы. Вспомним 30-е годы. Шпионы, диверсанты, контрабандисты атаковали нашу государственную границу. Моральному разоблачению их посвящает свой рассказ Ценский.
Судьба Родины волновала Сергея Николаевича в те годы больше, чем когда бы то ни было. Он внимательно следил за прессой, чувствовал, как над миром сгущаются черные тучи. Он видел и понимал, что быть грозе и что самая страшная гроза разразится над нашей страной. Фашисты в Германии, Италии, самураи в Японии готовили крестовый поход против первого в мире государства рабочих и крестьян. Граница была в огне: там велась разведка боем. Фашисты пробовали свои силы. Горела беззащитная Абиссиния под фугасами Муссолини.
Последнее сообщение до глубины души взволновало писателя.
— Опять льется кровь! — возмущенный, потрясал он газетой, расхаживая по террасе. — И кого? Детей, женщин!.. Беззащитных истребляют цивилизованные дикари. И они еще смеют называть себя потомками Данте и Гарибальди!
И выходил во двор, спускался по каменным ступенькам к винограднику, где стояла его любимая скамейка, садился тяжело, с размаху откинувшись на спинку, и вслушивался в тишину, смотрел на море. Тихо было в небе, по-южному лазуревом; тихо было на вершинах гор и на море. Но сквозь тишину писателю слышался далекий гул орудий и взрывы бомб, бравурные марши медных труб и барабанная дробь.
За обедом он спрашивал жену:
— А как вы считаете, Христина Михайловна (они всю жизнь были на «вы»), абиссинская авантюра не есть ли начало новой мировой войны?
Христина Михайловна знала: вопросом он высказывает то, о чем много думал.
— Ведь они могут вот так же и на нашу страну обрушить бомбы… — говорил он. — А что им стоит, — опьянеют от крови и легких побед…
— Советский Союз не Абиссиния, Сергей Николаевич, — отвечала жена, — у нас тоже есть самолеты…
— Все это верно… Так-то оно так… Важно, кто сидит в самолете, какие у него нервы… — продол-жал он размышлять вслух. — В прошлую мировую войну солдаты наши не хотели воевать… Фронт разваливался. Это было естественно и логично. Теперь же, если навяжут нам бой, мы должны будем драться не на живот, а на смерть! Как в 1812 году, как в Севастопольскую эпопею… Именно как герои Севастополя, — повторил он, вспомнив рассказы отца своего. После недолгого раздумья Сергей Николаевич добавил — А не кажется ли вам, Христина Михайловна, что литература наша нынешняя еще мало, робко, недостаточно воспитывает в народе патриотизм?
— О гражданской войне написано много книг, — разве они не воспитывают советский патриотизм? — ответила жена.
— В определенной мере — да… Но я ведь говорю что? — не-дос-та-аточно… А чувство национальной гордости? У народа нашего изумительная история. Сколько раз чужеземцы пытались подмять нас и уничтожить… А ничего не вышло — выдюжили. Народ наш героичен, он дал России многих настоящих богатырей и гениев. А что знает о них нынешнее молодое поколение?.. Ничего не знает. В наших школах история преподается плохо… А потому скажите мне, Христина Михайловна, скажите, я вас спрашиваю: что это — недомыслие, глупость или же кому-то желательно, чтобы мы были Иванами, не помнящими родства?.. Вот какая штука. А вы мне — «советский патриотизм»… История России по-настоящему-то от Святослава идет. Святослав был достойный имени русского богатырь. А что с того, что князь? Князья всякие бывали. Кутузов — тоже князь. А Россия его никогда не забудет.
— Потому, что есть «Война и мир», — вставила Христина Михайловна.
— И не только потому. Память народа — она ведь живуча, как сам человек. Вот… Я думаю, не написать ли мне об этом письмо в Москву. О преподавании истории.
— Ваше ли это дело, Сергей Николаевич, письма писать?.. Вам надо «Преображение России» заканчивать. Тоже история, патриотизм.
— История, патриотизм… — повторил Ценский.
Весь остаток дня он был погружен в глубокую задумчивость, а утром сообщил жене, что решил ехать в Севастополь.
История… Патриотизм… Мысли о героическом прошлом Родины влекли его к разрушенным бастионам и редутам легендарного города.
Сергей Николаевич побывал на Малаховом кургане, на Корабельной и на Северной стороне, на Историческом бульваре и в соборе, где похоронены адмиралы Нахимов, Корнилов, Истомин. Заглянул в музей и в городскую библиотеку, основанную Нахимовым и Корниловым, поинтересовался материалами, связанными с Крымской войной. Одна за другой возникали перед ним грандиозные картины народного подвига, совершенного при защите Отечества.
Крымская война — это не просто эпизод, — целая историческая эпоха, как в фокусе, концентрировалась в ней. Шло сражение с врагом, вторгшимся на территорию России. Враг… Вспоминались псы-рыцари на Чудском озере и татарские полчища, Лжедмитрий и Наполеон. И почему-то перед взором вдруг возникла горящая Абиссиния и слышался барабанный бой фашистов.
Севастополь… Чугунные пушки и ядра у входа в музей, памятник затопленным кораблям, матросские бескозырки на Приморском бульваре. Город славы! Он не стал на колени перед сильным врагом, не склонил своей головы. Истекая кровью, он сражался. Кто этот он? — спрашивал писатель самого себя и отвечал: народ русский, потомки Кузьмы Минина и Ивана Сусанина, внуки солдат Суворова и Кутузова.
Для них — и для Ценского — Севастополь в 1854 году был не просто город, родной, русский, колыбель флота. Нет, он был знаменем России. Две России стояли у стен черноморской твердыни: Россия царя Николая и Меншиковых и Россия Нахимовых и Чернобровкиных — два враждебных друг другу лагеря. Один трухлявый, прогнивший насквозь, прячущий свое убожество в золоченые мундиры; другой могучий, хотя и закованный в цепи крепостного права, но умеющий с достоинством постоять за честь своей Отчизны. Сила и слабость России, сила народного духа и бездарность высшего командования.
И вот уже перед глазами писателя пестрой толпой проходили они двумя чуждыми друг другу потоками. Во главе одного выделялась, как символ крепостничества, тупости, внутренней пустоты и тирании, фигура царя Николая Первого. За ней шли меншиковы, Горчаковы, карьеристы, казнокрады, владельцы крестьянских душ, держиморды и прочие. Их было не так много по сравнению с другой группой. Но у них были богатство и власть. А те, кто не имел этой власти и богатства, виделись писателю чистыми, честными и гордыми людьми: Нахимов, Корнилов, Истомин, Тотлебен, Хрулев, Пирогов, Грановский, матросы Кошка и Шевченко, пластун Чернобровкин, Даша Севастопольская.
А к русским берегам Черного моря подступали враги: англичане, французы, турки. Писатель всматривался в них пытливым взглядом историка и различал их лица, характеры, манеры: королей, министров, маршалов и генералов. Для него это были не просто должности и чины — он видел их души как художник.
В воображении писателя уже рисовались не только общие картины Севастополя, охваченного огнем, но и образы людей, от которых зависела судьба Севастополя, тесно связанная с судьбой России.