Николай Первый — деспот и палач своей страны и народа, воспитанник немецкого генерала Дамсдорфа, жестокого и тупого. Николай, став императором, оказался достойным учеником своего воспитателя по отношению к России. «Он сек ее розгами, бил шпицрутенами и плетями, всеми способами подавляя в ней естественную потребность мыслить, искореняя в ней малейшее стремление к свободе, наконец, как бы в припадке последней ярости, схватил ее за шиворот и бросил о крепкую стену поднявшейся против него Европы».

Николай Первый — крепостник, владелец миллионов человеческих душ, который мог говорить: Россия — это я! Но он никогда не был Россией. Ею был беглый мужик Терентий Чернобровкин, убивший помещика-деспота и после долгих мытарств по родной земле оказавшийся по собственной воле на бастионах Севастополя, чтобы грудью своей защитить от неприятеля родину-мать.

Из дымки времени выплывали образы адмиралов, геройски отдавших жизни свои у стен Севастополя — тоже за Россию, и, присматриваясь к ним, писатель спрашивал: кто они, почему не похожи на Меншиковых и Горчаковых? Почему рядовой Шевченко готов своей грудью заслонить их от вражеской пули?.. Да, почему?.. Почему крепостной крестьянин, одетый в солдатскую шинель, всеми унижаемый и оскорбляемый, низведенный до положения животного, ненавидящий своих господ-палачей, вдруг поднялся исполином и не столько по приказу барина, сколько по велению сердца пошел на смерть за отечество?.. Что пробудилось в крепостном крестьянине в эти грозные страдные дни иноземного нашествия?..

Патриотизм народа и национальная гордость… Что за титанические силы таятся в них до поры до времени! От рвущихся раскаленных ядер врага, кажется, горят севастопольские камни. Много часов длится бомбежка, ураганная, смертоносная; кажется, от нее ничто не может уцелеть. Но стоит только умолкнуть канонаде, стоит только неприятелю пойти на штурм позиций русских, — как из пепла поднимаются люди, неистребимые, бессмертные и удивительно обыкновенные русские люди. А если и умирали они, то с верой в свою непобедимость и, умирая, передавали веру свою живым.

Писатель видел перед собой картину смерти рядового Егора Мартышкина: «Когда положили его на носилки, чтобы нести на перевязочный пункт на Корабельную, он нахмурился только потому, что за носилки взялись четверо.

— Я ведь легкий, — сказал он, — да еще и крови сколько из меня вышло… Так неужто ж вдвоем меня не донесут, а? Если с каждым, кого чугунка зацепит, по четыре человека уходить станет, то этак и Камчатку некому будет стеречь!

А когда осталось только двое, он просил их пронести вдоль траншеи проститься с товарищами.

— Прощайте, братцы! — обратился он к своим одноротцам. — Отстаивайте нашу Камчатку, — ни отнюдь не сдавайте, а то из могилы своей приду, стыдить вас стану!.. Прощайте, братцы, помяните меня, грешного!.. Вот умираю уж, а мне ничуть этого не страшно, и вам, братцы, тоже в свой черед не должно быть страшно ни капли умереть за правое дело. Оно только больно, что в своей транчее смерть застигла, а не там, — показал он правой рукой на французские батареи».

Это должны знать правнуки Егора Мартышкина, те, которые сейчас служат на кораблях, стоящих на севастопольском рейде, и на далеких пограничных заставах, и в гарнизонах Украины и Белоруссии.

Должны знать!..

Писатель несколько часов провел на площадке знаменитой Севастопольской панорамы. И все мысленно виденные им лица, картины, эпизоды теперь слились в один обобщенный образ Севастопольской страды. Зрел огромный художественный замысел.

Из Севастополя Сергей Николаевич возвратился возбужденный, довольный, даже ликующий. Сказал жене торжественно:

— Мы с вами, Христина Михайловна, должны написать грандиозную вещь!.. Да, грандиозную, потому что крайне необходимую современному читателю.

— Роман о пограничниках? — пыталась догадаться Христина Михайловна: такая тема был$ злободневной.

— О Крымской войне, о Севастопольской эпопее! — сообщил Сергей Николаевич.

— Вы начинаете изменять себе, Сергей Николаевич. — В дебри истории забираетесь.

— Ну-у, нет уж: история разная бывает. Современно писать — вовсе не значит писать только о сегодняшней жизни. Современно то, что необходимо, полезно читателю сегодня. Что помогает ему. История, которая помогает современникам лучше понять самих себя, должна быть воспета в литературе, как «Полтава» воспета Пушкиным, Отечественная война Толстым. Пушкин что говорил на этот счет? Он говорил, обращаясь к Гнедичу: «Тень Святослава скитается не воспетая, писали вы мне когда-то. А Владимир? А Мстислав? А Донской? А Ермак? А Пожарский? История народа принадлежит поэту».

— А как же Толстой? — спросила Христина Михайловна. — Он писал о Севастополе… Тягаться с самим Львом — не рискованно ли, Сергей Николаевич?..

— Лев Толстой написал рассказы. А я напишу картину, эпическое полотно. Ведь это целая эпопея — Крымская война. Я покажу не только Севастополь и его защитников. Я покажу Петербург, Москву, русскую деревню, Лондон, Париж, Константинополь!.. Я покажу Наполеона и Николая, Грановского и Пирогова. Я покажу неприятеля, осаждавшего Севастополь, умным, сильным, каким он был на самом деле, а не оглупленным, как иногда рисуют иные литераторы вражескую сторону. Я разверну батальные картины такими, какие они были в действительности. И главное — я покажу крупным планом тех русских патриотов, которые кровью своей добыли воинскую славу Севастополю и России. Герои у меня будут почти все исторически достоверными, а не вымышленными. И сейчас у нас с вами первая задача — собрать всю историческую литературу о Крымской войне, как можно больше. Мне надо прежде всего восстановить исторически верную картину путем изучения и сопоставления различных точек зрения. Поезжайте в Симферополь, в Ялту, в Москву — куда угодно — на розыски нужных исторических материалов. Покупайте у букинистов все: карты, схемы, записки, мемуары, альбомы, портреты участников Крымской войны.

И Христина Михайловна с присущей ей энергией взялась за поручение мужа. Она достала самые редкостные русские и иностранные книги, рисунки Тимма и альбом английского художника, участвовавшего в Крымской войне, газеты и журналы, посвященные обороне Севастополя. Днями и ночами с упорством исследователя, историка и философа просиживал Сергей Николаевич над изучением их. За короткое время была проведена скрупулезная научно-исследовательская работа, которая для литературоведов может послужить интересной темой ученой диссертации.

В 1936 году Ценский начал писать эпопею «Севастопольская страда». Работалось споро; тема, образы героев, картины, врезавшиеся в память еще в детстве из рассказов отца, теперь волновали его, увлекали; он писал иногда по двенадцать и больше часов в сутки.

По поводу работы над «Севастопольской страдой» в его черновиках и письмах сохранилось несколько весьма любопытных высказываний.

«Эпопею «Севастопольская страда» я писал в течение двух с половиной лет на основе очень большого, тщательно изученного мною исторического материала, а также многочисленных воспоминаний современников». Под последними подразумевается мемуарная литература, изученная писателем. Эта запись сохранилась в одной из тетрадей Ценского. А вот что пишет Сергей Николаевич в августе 1953 года к одному из своих адресатов: «…Я писал систематически («Севастопольскую страду». — И. Ш.) по пять печатных листов в месяц… Я всегда писал сразу набело и никаких помарок и поправок в рукописях не делал и дважды переписывать одно и то же не просил. Вообще в отношении меня все эти рецепты бесчисленных помарок совершенно смешны и дики».

В 1937–1939 годах эпопея печаталась в журнале «Октябрь», а в 1939–1940 вышла отдельной книгой. Как раз в самый канун войны в 1941 году за «Севастопольскую страду» Сергееву-Ценскому была присуждена Государственная премия первой степени.

Как нельзя вовремя дошла до читателя эта патриотическая, волнующая книга. Она сразу завоевала любовь миллионов людей. Она помогает советским людям глубже понять историю своей Родины, познать ее героическое прошлое. И недаром в 1942 году, когда под фашистскими бомбами, снарядами и минами горели камни легендарного Севастополя, защитники этого города писали Сергееву-Ценскому: «Ваша «Севастопольская страда» воюет рядом с нами. Она защищает Севастополь».

Лучшей оценки, пожалуй, и нельзя желать. Но «Севастопольская страда» воевала, конечно, не в одном Севастополе. Тысячи советских воинов учились храбрости и героизму у тех русских богатырей, которые встали перед нами со страниц эпопеи Сергеева-Ценского.

«Севастопольская страда», бесспорно, является одной из лучших книг, посвященных героическому прошлому русского народа. Об этом свидетельствует тот факт, что она выдержала 14 изданий общим тиражом, превышающим миллион экземпляров. Книга эта хорошо известна и советскому и зарубежному читателю. Она получила достойную оценку у принципиальной, партийной советской критики. О ней написано немало серьезных статей и диссертаций. Первыми из них надо назвать статьи ныне покойного литературного критика Н. И. Замошкина, хорошо знавшего творчество Ценского, находившегося в многолетней дружбе с писателем.

Глубокий и объективный разбор «Севастопольской страды» сделал литературовед С. М. Петров в книге «Советский исторический роман», изданной в 1958 году. На основе детального анализа эпопеи С. М. Петров пришел к выводам, с которыми нельзя не согласиться:

«…Писатель новаторски решил художественную задачу — дать развернутое, охватывающее все ее стороны и связи изображение войны как определенной, исторически обусловленной формы проявления общественных противоречий, классовой борьбы в истории». «…Обширная эпопея Сергеева-Ценского при всей громадности охваченного ею материала является стройным художественным целым. Все ее части объединены «сквозным действием», «сверхзадачей» — показать патриотический подвиг русского народа и вместе с тем крах николаевской России». «…Сергеев-Ценский вводит в исторический роман целую галерею тружеников войны. Не лишне вспомнить при этом, что в «Войне и мире» Л. Н. Толстого из массы солдат — героев 1812 года — индивидуализирован только один партизан Тихон Щербатый. Сергеев-Ценский создает в своей эпопее образ воинского коллектива, что было достижением советского исторического романа». «Вслед за «Севастопольскими рассказами» Л. Толстого Сергеев-Ценский изображает как подлинного героя севастопольской обороны русский народ, русского солдата. Но автор «Севастопольской страды» не страдает, в отличие от Толстого, историческим фатализмом. Он выявляет деятельную, активную силу народного героизма, сознательность солдат и матросов в их борьбе с врагом».