«И тот, кому вы сокрушите зубы, — говорит Ливенцев, — будет говорить о вас всем и каждому, что вы — горилла, мясник, людоед и прочие ласковые словечки… А между тем, между тем в вас сидит и вами движет огромнейшая любовь к людям, какая и нами двигала, нами всеми, людьми старшего поколения, участниками навязанной нам гражданской войны!.. Приходилось нам отвечать жестокостью на жестокость. Раз пришлось прибегнуть во имя светлого будущего для темных, забитых масс к вооруженному восстанию, то какой же мог быть тут разговор о белых ризах? Если против тебя идут с винтовкой в руках, то и у тебя должна быть та же винтовка, а если выставляют на тебя пушку, то дурак будешь, если пушки не выставишь сам!.. И если вот теперь ополчатся против нас фашисты в Германии, в Италии, Японии, то разве мы должны глядеть на них глазами кротких людей: придите княжить и владеть нами; нет, мы должны дать им жестокий отпор, а вот тут-то ваш новый кокс и должен сослужить свою службу… И вот что я вам хочу сказать, Леонид Михайлович, если вам кто-нибудь препятствовать будет в этом вашем деле, — я знаю, палки в колеса таким новаторам, как вы, у нас вставлять умеют, охотники до этого таятся везде (разговор этот происходит в Москве, в 1934 году. — И. Ш.), мы от них не очистились, нет, — бейте их, подлецов, непосредственно в зубы! И вас не будут судить за членовредительство, а дадут вам орден! Ведь бил же всяких там немцев-шумахеров наш Ломоносов в Российской Академии наук, значит без этого было ему нельзя — и никто не отдавал его под суд за это. А что мешали ему, — то да: мешали, и даже слишком мешали…»