Глава 8

Грэм

Четыре дня.

Гребанных четыре дня!

Самые долгие четыре дня в моей чертовой жизни.

Они тянулись бесконечно: когда я смотрел на стрелки часов, казалось, что они еле двигаются. Знаю, что дальше будет только хуже. Выйти из дома мешают муки совести. Каждый раз, когда собираюсь на улицу, чувствую такой стыд, что это чувство загоняет меня обратно в уединение комнаты. Я оказался не способен покинуть дом, словно ничего не случилось, словно жизнь осталась такой же какой и была. Кеннеди лежала на больничной койке… поломанная.

В понедельник, когда появился в школе, оказалось, что все кругом заняты одним единственным делом – обсуждают происшествие. Рядом с моим шкафчиком в коридоре стоит компания девчонок, и я подслушиваю их разговор, съеживаясь от того, что они говорят.

— Представляешь, что случилось с Кеннеди? — шепчет одна другой.

Я чуть не врезаюсь головой в металл шкафчика.

— Представляю. Кто-то сбил ее и даже не оказал помощь. Какой же сволочью надо быть, чтобы так сделать? — отвечает другая.

Больше не могу слушать. Забрасываю вещи в шкафчик и отправляюсь на первый урок. Но это не помогает. Все вокруг, включая Марка, заняты разговорами о Кеннеди.

Нужно было остаться дома. Жалею, что сегодня утром вытащил задницу из постели. Если бы не бейсбол, то я был бы где угодно, только не здесь.

— Где ты был в воскресенье? Крейг устраивал покер. Я, наконец отыграл все, что продул две недели назад, — рухнув на стул рядом со мной спрашивает Марк, прервав болтовню с девчонками-второкурсницами, мечтательное выражение в глазах которых не поддается точному определению: то ли привлекательное, то ли навязчивое.

Невысокая блондинка с взглядом полным желания машет мне. Господи боже!

— Слонялся по дому. Пришлось помочь матери кое с чем, — вру я, переключая внимание на чересчур бойкую блондинку. Я скалюсь ей в ответ – а почему, собственно, нет. Играю, как могу. Марк, кажется, не заметил моего вранья или ему на самом деле все равно.

Остаток школьного дня прошел в том же духе. Все говорят о том, что какой-то гад переехал Кеннеди и оставил ее на дороге. Истории отличаются друг от друга, некоторые просто неправдоподобны. Кто-то даже заявил, что она сама бросилась под колеса машины в попытке совершить самоубийство. Слышать подобное становится невыносимо. Все эти слухи лишь усугубляют мое раскаяние. Я не привык к этому чувству. Никогда раньше не сожалел ни о чем. Вообще никогда.

Я не могу исправить то, что случилось, или то, как я себя повел в ту ночь. Мне просто приходится жить с этим выбором. Заставить себя перестать думать об этом, становилось еще той задачкой. Вряд ли эти мысли оставят меня в ближайшее время.

Я знаю, что в том, что говорят есть доля правды, но, как в игре в сломанный телефон, с каждым разом она меняется и переворачивается.

В кафетерии вижу ее подругу Вайолет. Мне силой приходится останавливать себя, чтобы не подойти и не спросить, как дела у Кеннеди. Это было бы слишком очевидно. Да и что я ей скажу? «О, привет! Знаю, что мы с Кеннеди не друзья, но, пожалуйста, расскажи мне все, что знаешь, чтобы я убедился, что не разрушил ее жизнь. Спасибо». Кеннеди и я не тусовались в одной компании. У меня нет причин беспокоиться о том, как у нее дела.

Я жалкий мудак. Всегда это знал. Эта ситуация просто озаряет ярким светом все дерьмо внутри меня.

Продолжаю играть в ту же игру всю оставшуюся неделю, стараясь вести себя так, будто в моей жизни ничего не изменилось. Однако изменения произошли. Я не знаю Кеннеди, а она не знает меня. Только она снова выгораживает меня, правда сейчас все гораздо серьезнее подсказки на уроке.

Я на грани, постоянно ожидая стука в дверь или вызова в участок, а то и ареста на глазах у всех. Словно из-под ног выбили почву. Думаю, что во всей этой ситуации самое худшее заключается в том, что я позволил ей защитить меня.

Я трус.

Я самый худший трус.