ГЛАВА 20

– Это наидлиннейшая поэма, – заявляет Итан, – что немного раздражает и запутывает. Не могу уследить за всеми репликами.

Мы снова в «Старбаксе», который мысленно я уже называю нашим «Старбаксом», в чем бы и через миллион лет не призналась Итану. Я потягиваю латте, которое он мне купил, предварительно поинтересовавшись, буду ли я такой же, как и в прошлый раз. Этот парень даже запомнил, что я люблю очень горячий. Он вел себя так буднично – делая заказ, вынимая кредитку из кошелька – что я даже не почувствовала неловкости, когда не предложила оплатить свой напиток. В следующий раз я обязательно просто скажу что-то вроде «я заплачу» или «этот за мой счет». А может, и нет.

– Согласна. Конечно, поэт из меня отвратный, но не знаю. Я всегда пишу от своего лица. Я – это я это я. Нравится мне это или нет.

– Роза – это роза это роза. Джесси – это Джесси это Джесси.

– Только не говори, что ты читал Гертруду Стайн? – спрашиваю я.

Маме очень нравилась Стайн, и поэтому, когда она заболела, именно ее я читала ей вслух. Чаще всего «Автобиографию Алисы Б. Токлас», а также и некоторые из ее стихов. «Святую Эмили» – складную детскую песенку. Выяснилось, что строчка «роза – это роза это роза» именно оттуда. А не из Шекспира, как мне казалось раньше.

И вот что я еще тогда выяснила: химиотерапия ослепляет. Лишает вас волос и ослепляет. В конце курса мама не могла даже читать.

Роза – это роза это роза.

– Чуть-чуть. Только «Токлас». К разговору о том, каково это – писать от лица другого человека…

И где это он находит столько времени для чтения? Если б я не настояла на работе над проектом, то, не сомневаюсь, он бы получил «отлично» за меня. Задумываясь над этим, в конечном счете, я понимаю, что именно из-за меня наша оценка может снизиться.

– Моя мама преподавала английский в местном колледже и часто цитировала Гертруду Стайн. Даже звала ее Джи Эс, будто они с ней были подружками или вроде того. На ее сороковой день рождения мы с папой даже подарили ей винтажное издание «Мир круглый». Этакая эксцентричная книга для детей. Настолько редкая, что я только что вспомнила про нее.

Я перевожу взгляд на пейзаж за окном, пытаясь восстановить душевное равновесие. Я ни с кем не разговариваю о маме, даже со Скарлетт. Ну и, само собой, не с отцом. Разговаривать о ней – это будто признать тот факт, что ее больше нет, сделать прыжок в непостижимое. Визуализировать правду, которой не должно было быть.

Однако мы разговариваем о Гертруде Стайн, а значит, уже говорим о моей маме, и, не знаю, слова просто вылетели.

Итан смотрит на меня в ожидании. Тут я понимаю, ему комфортно молчать. Ему со всем всегда комфортно.

Итан – это Итан это Итан.

– Я просто хочу сказать, что сожалею о твоей маме. Люди избегают таких разговоров. Но в любом случае это чертовски больно, – говорит он. – Знаю, преуменьшение явное, но это такой отстой, когда люди должны умирать, а ты ничего не можешь с этим поделать. Поэтому я просто хотел набраться мужества и сказать, что сожалею.

– Спасибо, – бубню я в напиток, потому что не осмеливаюсь поднять на него взгляд. Я недостаточно храбрая для такого. Не знаю, что я увижу: жалость или сочувствие. Но мысленно припишу «храбрый» к анкете Итана, а еще «честный» и «справедливый», потому что мне чертовски больно, а он первый человек, который напрямую сказал мне это.

В прошлой школе все бормотали соболезнования, может, потому что их родители заставили, и они так явно чувствовали облегчение, когда слова были произнесены, галочка поставлена, и можно было двигаться дальше, даже несмотря на то, что я-то не могла. Но я не виню их. После смерти все становится неловким.

– Да, нам не нужно говорить об этом, но я терпеть не могу, когда случается нечто подобное, а окружающие делают вид, будто ничего и не произошло, потому что, видите ли, им некомфортно, страшно, да и вообще, они не знают, что сказать. Незнание не оправдание бездействию. Вот так-то, – заключает он.

– Вот так-то, – вторю я. И делаю это. Поднимаю на него взгляд. – «Я покажу тебе страх в горсти праха».

– А я не единственный ботаник, кто запомнил «Бесплодную землю». Первая часть называется «Похороны отца», знаешь ли.

– Знаю. – Я улыбаюсь, потому что мне нравится Итан, и то, что он ничего не боится, ну, может, кроме сна. А улыбка в некотором роде то же самое, что и благодарность.

– Конечно, знаешь, – вторит он, улыбаясь мне в ответ.

Часом позже мы все еще сидим в кафе. Задание на эту неделю сделано – одна страница Т.С. Элиота с многочисленными отсылками к произведению – поэтому сейчас мы просто тусуемся и общаемся. Вероятно, становимся настоящими друзьями, а не просто партнерами по учебе.

– Ты так и не сказала, что думаешь о «МегаО», – говорит Итан после того, как в третий раз наполняет стаканчик. Он пьет черный кофе. Даже не морщась. Чистый, неразбавленный кофеин.

– Серьезно? Парни, вы были восхитительны. – Если б я была Джем или Кристалл, то, возможно, была бы умнее и скрывала эмоции. Не впадала в фанатизм прямо перед ним. Но плевать. Они классно выступили. – Вы все очень талантливы.

– Хотелось бы, чтобы мы могли просто играть в моем гостевом доме, а не на публике, но решать не мне. А вот раньше так и было, – произносит он, подчеркивая интонацией слово «раньше». «Раньше» и «после».

– Раньше?

– Забей. Я про то время, до того, как к нам пришел Лиам. Он действительно хочет построить настоящую музыкальную карьеру, а мне просто хочется играть музыку. Расслабляться.

Он помешивает кофе палочкой на полном автомате, поскольку перемешивать там особо и нечего.

– Ты боишься сцены? – спрашиваю я.

Он медлит с ответом, будто я задала ему важный вопрос, который требует точного ответа.

– Неа, не совсем. Я чувствую себя, даже не знаю, более одиноким, когда все взгляды обращены на меня. Наверно… отчуждение. И даже утомление.

– А мне казалось, у большинства выступающих противоположные чувства. Будто это единственное место, где они не чувствуют себя одиноко, – говорю я. – Каждый мечтает быть парнем со сцены.

Итан пожимает плечами.

– Когда я хожу на концерты, где много народа, никто меня не беспокоит, и существую только я и музыка… вот тогда я не чувствую себя одиноко. Наверное, я не очень общительный, – размышляет он.

– Правда? Расскажи об этом всем в Вуд-Вэлли, – заявляю я.

– Что?

Он совсем не замечает, что каждая девочка в школе хочет его? Что народ действительно в очередь встает, лишь бы с ним поболтать?

– Да ладно тебе, на обеде у тебя как будто гарем собирается. – И снова, я лишнее болтаю. Серьезно, мне нужны уроки флирта.

– Неа. Я тут не причем. Это из-за… Забудь. Долгая история.

Меня так и подбивает ответить что-то вроде «у меня есть время», но, знаю, у него всегда все просто: когда он хочет говорить, то говорит. А нет, так нет. А я недостаточно хорошо его знаю, чтобы давить.

– Кто пишет вам тексты? – В действительности я хочу узнать, кто написал «Девушку, которую никто не знает», но не желаю признаваться в том, что мне известен весь репертуар «МегаО». Дри прислала мне все песни, но только эта стоит у меня на повторе. Я ее прослушала уже такое количество раз, что просто умру от смущения, если кто-то об этом узнает. В магазине Лиам пел только припев, – простой и запоминающийся – но он вводит в заблуждение, ведь остальная часть песни абсолютно другая.

Вдумчивая, красивая, отчаянная.

Как поэма. Или элегия.

– Смотря, какая песня. Обычно я. Некоторые Лиам. О, и тот парень Калеб, хотя он не член группы, но тусуется с нами и вносит свою лепту. – Моя голова подскакивает вверх. Калеб? Это он написал «Девушку, которую никто не знает»? Если так, то все становится очевидным. НН похож на того, кто пишет тексты песен, которые запоминаются, навевают меланхолию, но не на того, кто будет, стоя на сцене, распевать их во все горло. Перед толпой.

– Калеб – тот высокий парень?

– Да. Знаешь его?

– Не совсем. Вроде того. Познакомилась с ним недавно, когда была на работе.

– Ага, он и Лиам высокие. – Предполагаю, Итан в курсе, что я работаю в магазине матери Лиама. Мне стоило рассказать ему об этом на прошлой неделе, когда упомянула, что знаю Лиама. А может Лиам уже упомянул об этом? Представляю, как Итан и Лиам смеются над тем, когда я ляпнула, будто мы с Лиамом близкие друзья.

Поэтому Джем назвала меня шалавой? Все думают, что я помешана на Лиаме? А думает ли так Лиам? А Итан? А Калеб?

– Думаешь, я когда-нибудь привыкну к этой школе? – задаю вопрос Итана. Меня расстраивает, что все друг с другом знакомы. Мой самый близкий друг – это НН – или стоит просто звать его Калебом? – а наше общение заключается только в обмене сообщениями. Нужно попросить Дри дать полную характеристику каждого, чтоб я перестала на этом зацикливаться.

– Неа, – отвечает Итан. – Я до сих пор не привык, а хотя здесь с садика. Но знаешь, к какому выводу я пришел?

– К какому?

– Тебе и не нужно.

– Нет?

– Неа. Даже не стоит пытаться.

– Серьезно? – Теперь я мешаю свой латте, хотя в стакане пусто, и, получается, я помешиваю пустой стаканчик. Нужно занять чем-то руки. Желание прикоснуться к волосам Итана, к его рукам стало практически бесконтрольным. Я хочу укусить его за мочку, которая выглядит так, будто однажды была опрометчиво проколота. Хочу спросить его, как он может быть таким горячим и холодным одновременно, как он может приободрять меня, вести себя почти как друг, а на вечеринке я не удостаиваюсь и минуты его внимания, достаточной для того, чтобы остановиться и сказать что-то большее, чем односложное и пренебрежительное «хей».

– Да. Да кого волнуют все эти тупицы? Только некоторые из них классные личности, а большая часть – нет, и, в конце концов, тебе нужно оставаться собой. Если ты им не нравишься, шли их подальше.

– Джесси – это Джесси это Джесси.

– Именно. Джесси – это Джесси это Джесси.

Ладно, признаюсь. Я огорчаюсь, когда Итан перестает произносить мое имя.