Сколько я себя помню, каждое Рождество он дарил нам с мамой нечто совершенно неподходящее — к примеру, одежду не того размера или игрушки, из которых я давно выросла — бывало, он помогал сервировать стол; в общем, делал вид, что мы с ним настоящая семья. Каждое Рождество мама готовила ему кофе, а он молча стоял у стола. Кажется, они вообще не разговаривали друг с другом, да и о чем?

А ведь когда-то они были молодыми и яркими. Мама иногда рассказывала о том, как они танцевали, какое очарование исходило от него, непередаваемая улыбка, прекрасное чувство юмора, то, как он разговаривал, — а она искушала его, и однажды он поддался ее чарам и влюбился.

С тех пор и она изменилась. Порой с явной грустью она рассказывала истории из своей юности. Она любила джаз и наслаждалась духовыми музыкальными инструментами, которые будто переносили ее в другие времена — она умела танцевать, читала самые стоящие книги. Она бегала по ночному Лондону, думая о том, сколько крови пролилось из-за нее, носила яркие цвета и перебарщивала с украшениями. Удивительно, но папа разделял с ней такой динамичный образ жизни. Долгое время они танцевали по жизни рука об руку.

А потом они оба изменились.

Но, полагаю, такова жизнь.

Конечно, она не питала иллюзий относительно его характера. Она сразу же начала замечать в нем перемены. Для него всегда превыше всего стояла карьера, следом респектабельность. Карьера и респектабельность важнее семьи и близких. Но и в этом она нашла плюсы — ей был нужен тот, кто не будет проявлять излишнего интереса к ее делам, но не разведется, обеспечивая иллюзию добропорядочной женщины. Нам необходимы те, кто прикроет, но не бегающие по пятам, и он создавал для нас такой внешний лоск.

Мама часто называла их брак «полным логики». Но как по мне — он был полон одиночества.

В то особенное Рождество с утра мама отправила его что-то купить. Он вернулся около одиннадцати. Мне уже открыли два подарка, чтобы как-то занять себя до его возвращения, после чего мы должны были открывать оставшиеся подарки все вместе, как семья — такова была наша традиция. Когда он вернулся, мама пекла тыквенный пирог, а со мной в гостиной на втором этаже сидела няня.

Мама улыбнулась и вышла обнять его, он ответил ей очень слабой улыбкой. И ничего не сказал. Ни словечка, мама всегда это говорила, ни словечка, ни словечка.

Она проводила его наверх ко мне, оставив недоделанный пирог на кухонной столешнице и даже не закрыв холодильник. Накануне вечером я его не видела — рано пошла спать — я не видела его и за много недель до этого. Он вечно пропадал на работе.

Она подвела его к небольшой елке и разобрала подарки. Забрав меня из рук нянечки, — дальше ее любимая часть — она хотела передать меня отцу, он протянул руки, а я заплакала.

Я не знала его. Увидела просто незнакомца. Его никогда не было рядом. Двухлетний разум сыграл злую шутку, мне показалось, что какой-то чужой дядя хочет взять меня и увести, если не что похуже. И я испугалась.

Он убрал руки, и мама прижала меня к своей груди, пытаясь успокоить. Но я все плакала и плакала.

И папа ушел. Он молча развернулся, спустился по лестнице и ушел. Его не было около недели, а когда он вернулся, он так и не понял, что его собственная дочь просто не узнала его. Он сделал вид, что ничего такого не было. И так он делал всегда. Просто он такой человек, и этого уже не изменить.

Никому и никогда.

Вечно спокойный — даже невозмутимый. Иногда мне становилось интересно, что же скрывается за всей этой бравадой. Испытывал ли он боль или сожаление? Признавался ли сам себе в этих чувствах, или же и от них убегал?

На минуту я задумалась. Скорее убегал. Может, его вина в том, что не так уж мало его заботило такое положение? Может, он винил себя в том, что слишком отдалился от семьи, а осознав это, было уже поздно, ведь он всегда понимал, что время вспять не повернуть. Так, может, дистанция между нами установлена для его собственной защиты. Он не возвращался домой, чтобы не сталкиваться с проблемой, причиняющей столько боли.

Хотя скорее я выдаю желаемое за действительность.

Я взглянула на мужчину напротив, скрывающегося за газетой. Он не замечал меня. Ждать чего-либо — бессмысленно, осознала я.

Я досадливо поднялась из-за стола и потянулась, подхватила подстаканник, стакан воды и рюкзак с книгами. Перекинула его через плечо, стараясь не разлить при этом воду. Обувь я отбросила. Я все неотрывно смотрела туда, где его лицо прикрывала газета. Сквозь раздражение проступило удовлетворение. Ведь он действительно тот, кто нужен. Он ни на что не обращал внимания, ему это было просто не нужно. Прямо-таки идеал, что даже немного пугало.

Босиком я пошлепала по пушистому турецкому ковру к лестнице, и там-то я очень удивилась, услышав шаги мамы. Я замерла. Она подошла к лестнице сверху и, увидев мое удивленное лицо, остановилась.

— Почему такое лицо? — спросила она, разглаживая воображаемые складки на белой шерстяной юбке. И перевела на меня мягкий взгляд. Наверное, потому что ей тяжело было изображать настоящую мягкость или нежность; но не мне ее в этом винить. Ее лицо было довольно ярким, а глаза особенно резкими.

— Мне казалось, тебя нет.

— С чего вдруг?

— Папа сказал... — начала я, но затихла, осознав, что уже много лет папа не замечает ничего вокруг. Как на необитаемом острове. Он не мог знать, где она; он сказал первое попавшееся, чтобы просто отговориться.

Она негромко засмеялась.

— Мне показалось, что он сказал правду, — неубедительно оправдалась я. Мама продолжила спускаться, я же пожала плечами и пошла наверх. На какой-то миг мы пересеклись взглядами, и тут я заметила в ее глазах слабое поблескивание.

Слишком явный для меня блеск. Она же не могла. Не могла.

И тут я осознала.

В то время как я упорно сопротивлялась ее убийственным порывам, она так глубоко закопала себя в бездействии, что ее истинная натура начала вырываться на волю.

А перед глазами вспыхивает воспоминание.

Темная улица, дома, зияющие черными проемами окон.

Мне было одиннадцать. Я вышла из красного кирпичного дома, расположенного на углу, и пыталась осторожно и без шума прикрыть за собой дверь.

До центральной зоны надо было пройти три дома, там меня встречала мама. Она напряженно стояла возле магазина, держа в руках бутылку воды и серебристый мешочек с недоеденными чипсами. Она ждала меня, хотела убедиться, что я выйду невредимой.

При моем появлении она тревожно огляделась вокруг, побледневшую кожу осветили уличные фонари, она словно опасалась какой-то катастрофы. Внутри магазинчика находились несколько человек, но было уже поздно и они устали, так что никто не обращал на нас внимания. Да и камер здесь не было. Я засунула руки в карманы куртки, забавляясь ее тревогой.

— Она мертва? — прошептала она, убедившись, что никто нас не подслушивает.

— Конечно, — пожала плечами.

— Улик нет?

Я взглянула на нее и рассмеялась.

— Не надо так переживать, ты же знаешь, я хорошо обучена. Она была невысокой и тощей, и совсем одна. Ни улик, ни следов.

Она немного смутилась.

— Прости... просто я волнуюсь. В конце концов, это же твое первое сольное убийство.

Я обняла ее за талию, а она, прикрыв глаза, притянула меня за плечи.

— Все хорошо, — сказала я.

— Знаю, — отозвалась она.

Затем она выпустила меня и отодвинулась на расстояние вытянутой руки, широко ухмыльнулась, весь вид ее говорил о том, как она гордится мной и моей профессиональностью.

К тому времени мое обучение еще не завершилось. Она по-прежнему давала мне уроки в нашей переоборудованной спальне, но то был такой момент, когда я видела ее радость и понимала, что причина ей — только мои действия, потому что мне не потребовались указания или помощь, что я сделала все сама. Я впервые осознала...

Свою самодостаточность.

Непривычное чувство, и я помню, как мне тогда стало некомфортно от него, я не до конца понимала его природу.

Затем то мгновение растворилось, и мелькнули другие воспоминания, похожие на сон — мама учит меня кататься на коньках — мама радостно смеется, сидя напротив меня за столом и поедая клубничное мороженое, прямо сгибается пополам, а на плече у нее полотенце — мама сидит на полу в гостиной, пьет домашний лимонад — мама учит меня, как правильно бить высокого противника, чтобы сломать шею — мама стоит на крыльце и целует незнакомого мужчину...

И снова и снова всплывает в памяти, как фотография, та самая картинка, изображение мертвой женщины с нарисованным на груди черным сердцем.