Глава 13

Занятия отменили до конца недели. Полагаю, произошедшее оказалось самым черным пиаром для Айви Хай. Ну, что сказать, это не мои проблемы.

Мама, конечно же, взбесилась, что я нарушила наш кодекс и подвергла себя риску разоблачения. Даже не просто взбесилась, а впала ярость. Настолько, что начала крушить дом. Только ее ярость почему-то выглядела жалко — как у маленького истерящего ребенка. Причем истинную причину ее ярости ни она, ни я не смогли бы толком объяснить. Да, ее выбесило, что я убила Майкла. Но интуиция подсказывает, что дело не только в этом.

Когда я ударила Майкла — ее ярость накрывала своей дикой природой. Сейчас же в ней было что-то детское, вроде испуга.

Страха, однако, от нее не исходило.

Она разбила три вазы и керамическую собачку, стоявшую на каминной полке, которая так напоминала мне статую собаки возле участка Алекса. Такие настроения витали всю неделю, с ней невозможно было общаться.

— Ты все испортила, — сказала она во вторник за ужином, посверкивая эгоистичным отчаянным взглядом поверх перевернутых коробок и осколков от чашки. — Ты все испортила.

В общем, в доме попеременно воцарились какофония и тишина.

На всякий случай, до среды из дома я не выходила. По-моему мнению, лучшим вариантом было прикинуться слабой с налетом эмоционального шрама после пережитого стресса. Но как же мне хотелось сбежать куда-нибудь. Я сидела дома как на иголках. В среду же, хорошенько все взвесив, я решила, что с меня хватит — да и кроме того, в тот же день были назначены похороны Майкла, и если я на них появлюсь — это запишут мне в плюсик.

Решиться пойти туда было трудно, но после того как мама принялась швыряться вещами, я поняла, что готова бежать куда угодно; а похороны — довольно уважительная причина, чтобы выйти из дома. Хотя долго находиться там я все равно не собиралась. По очевидной причине нормальные люди, в отличие от меня, воспринимают похороны как крайне грустное и печальное событие. Да и скорбеть я не умела.

Траурная служба проходила в небольшой старенькой церквушке с острым шпилем, пронзавшим облака подобно тонкой струйке молока, наливаемой в чай. К моменту моего приезда уже прибывшие, опустив головы, стройным потоком входили внутрь. Кто-то перешептывался. Но по странному стечению обстоятельств, а может, вовсе и не стечению, учитывая сущность Майкла, настроение у большинства присутствующих не было мрачным. Это как-то странно, непонятно и даже любопытно, словно большинство «скорбящих» не были уверены, что он по-настоящему умер. Ведь сложно поверить, что кто-то столь повернутый на собственных злобных загонах мог вот так взять и помереть. Так что на похоронах царила довольно-таки странная атмосфера. Когда я приехала, в широкие двери церкви как раз заходили несколько мужчин в строгих костюмах.

Выходя из такси, я почувствовала на себе множество взглядов. У меня в гардеробе черный цвет не преобладал, а у мамы заимствовать, с учетом ее настроения, мне не хотелось, поэтому пришлось облачиться в черное платье из тафты, которое я надевала на рождественскую вечеринку пару лет назад и которое наделало много шума, потому что было слишком официальным для тогдашнего повода. Да и черный цвет превращал меня в бледную моль. Однако за такой короткий срок ничего другого я подобрать не могла. Склонив голову, подражая другим прибывшим траурной процессии, войдя внутрь, я кое-как приспособилась к тусклой обстановке храма, и, не привлекая к себе внимания, опустилась на скамью в самом дальнем ряду.

Скамья оказалась довольно жесткой, а спинка у нее слишком низкой.

Внутри церкви было по-своему очень красиво. Потолок представлял собой треугольный арочный свод, к которому восходили колонны, как и все стены, украшенные непередаваемой готической резьбой. Сквозь витражные окна пробивался свет и причудливым узором ложился на пол. На самих стеклах я рассмотрела потрясающие изображения Неопалимой купины⁶, Ноева ковчега и прочих не признанных мною библейских сюжетов. Отчего-то по телу побежали мурашки, внутри появилось непреодолимое желание исповедаться, попросить прощения, хотя я и сама не понимала, за что именно. По законам англиканской церкви — я пария⁷. Согласно религии мне много в чем требовалось исповедоваться. Однако даже если бы и пришлось, вряд ли бы я смогла.

Время от времени я отрешенно ловила обрывки чьих-то перешептываний.

— Не представляю...

— Не верю...

— Жалко его маму...

— Безумие...

И как ни странно, но постамент с телом Майкла не особо кого-то волновал.

Его одели в строгий черный костюм и окружили белыми розами. Я и не думала, что на похоронах тело выставляют на настолько хорошее обозрение, но, видимо, так. Или же тот, кто планировал церемонию, избрал крайне непривычную меру. Да, скорее всего, так и было. Все происходящее выглядело настолько необычным, что еще чуть-чуть абсурда картины точно не испортит.

Стоит заметить, что даже от мертвого от него веяло сволочизмом. Казалось, у него на губах по-прежнему играла та мерзкая издевательская ухмылка, а волосы вот-вот подпрыгнут от очередного шага. Подробностей с моего места видно не было, но, войдя в церковь, на кое-что я внимание обратила. Его отмыли от крови и закрыли рот, скрывая прокушенный от смертельного удара язык.

И нанесла его я.

Я не отрывала взгляда от витражей, пока не услышала голос выступающего за кафедрой.

— Как глаголил Иисус ученикам своим: «Да не смущается сердце ваше...»⁸

Его голос разносился эхом как от колокола.

Говорившим оказался пастор — пожилой мужчина с тремя зачесанными набок волосинками на голове, которому явно было не по себе выступать перед толпой. Мне даже стало интересно, был ли его дискомфорт вызван нелюбовью к публичным ораторствам или же ему просто не нравился Майкл. Если второе, тогда он соврет, говоря, что душа Майкла обрела спокойствие и попала в рай. Лично мое мнение — Майкл даже близко не знал, что это такое. Возможная неприязнь пастора к Майклу могла объяснить его неуверенность — и косые взгляды на гроб, впрочем, точно такие же взгляды бросали и остальные присутствовавшие.

— ...Я есмь путь и истина и жизнь...

Он заговорил о Боге. Я сразу же перестала прислушиваться.

С передней скамьи донеслись рыдания.

Плачущей оказалась женщина, скорее всего, это была его мать. Он был единственным ребенком, к тому же кто еще мог рыдать о нем? Постепенно я переключила все свое внимание на высокие витражи, а единственное, что слышала, — приглушенные всхлипы матери Майкла. С каждым судорожным вздохом у нее вырывался икающий звук, чем-то напоминающий смешок.

Со своего места я не могла разглядеть ее. Однако мне было бы крайне любопытно увидеть породившую такого монстра. Сожалела ли она, что подарила миру такое средоточие ненависти? Или она ничего не замечала? В какой-то момент мне ужасно захотелось посмотреть ей в глаза и задать эти вопросы лично. Мне правда было любопытно услышать ее ответы. Ведь Майкл-то сдох....

Майкл сдох.

Каждый раз, когда я думала об этом, я словно на стену нарывалась. И как-то резко вспоминалось, как моя мама, крича, схватила керамическую фигурку собачки и запустила ею в стену, попав ровно над пианино...

Пастор завершил свою речь и отошел от кафедры, умоляюще смотря на переднюю скамью. Во взгляде, прикрытом нависающими веками и тонкими ресницами, было столько неуверенности и тревоги. Но он кивнул. После чего поднялись родители Майкла. Я вглядывалась в них с каким-то нездоровым интересом.

Его отец оказался высоким и худощавым, очевидно, телосложением Майкл пошел в него, как и осанкой; однако в отличие от сына — от него не веяло циничностью. Зато чувствовалась порода. И несмотря на то, что ему не могло быть больше пятидесяти пяти, выглядел намного старше. Облачен он был в темно-серый костюм, а тусклые каштановые волосы зачесаны назад на пример лошадиной гривы. Однако выглядел он вполне претенциозно. Жена по сравнению с ним казалась малышкой с длинными волосами и мягкими чертами лица. От отца Майклу передалась фигура, а вот лицом он явно пошел в мать. И такое сходство заставляло поежиться.

А уже можно думать о Майкле в прошедшем времени или еще слишком рано для такого? Даже не знаю. Наверное, можно.

Родители поднялись по ступенькам, направляясь к постаменту, чтобы произнести несколько слов своему ушедшему сыну. Мама Майкла всхлипывала все громче, но когда она подошла к безжизненному телу собственного сына, ей пришлось прижать ладонь ко рту. Облачена она была в слишком свободное синее платье, лицо не покрывало ни грамма косметики. Муж шепнул ей на ушко что-то и мягко отвел от открытого гроба.

Дойдя до кафедры, они повернулись лицом ко всем присутствующим. И практически моментально мама Майкла выцепила меня взглядом.

Я застыла. Она обвела глазами пришедших, словно выискивая меня, и нашла. И она точно знала, кто я такая. Должно быть, отыскала мое фото в ежегоднике после того, как ей сообщили имя той, кто нашла ее сына. В принципе, не важно как — важно, что она знала меня в лицо. Она плакала, и среди абсолютной тишины были отчетливо слышны ее икающие всхлипы. И она не злилась. Красноватый свет, проникающий сквозь окна, лишь подчеркнул абсолютное непонимание у нее на лице.

Зря я пришла. Не в силах больше здесь находиться, я вскочила на ноги, и взгляд мой упал на лежавшую в деревянном кармашке впередистоящей скамьи библию. Сосредоточившись на узорной кожаной обложке, я тихонько извинилась и рванула к проходу. Подошла к массивной двери. С трудом открыв ее, я вышла под полуденное лондонское солнце. Мне казалось, что даже юбка из тафты шелестит слишком громко.

Точнее, я вышла под полуденное недосолнце, потому что небо оказалось пасмурным и не слишком ярким. Я почувствовала дикую усталость. Рядом стоял фонарь. Я подошла к нему и, прижавшись лбом к прохладному металлу, прикрыла глаза.