— Ох, Алекс.

Он не знал — не мог знать — насколько важна для меня эта чашка. Белая и такая крошечная в его неспокойных руках, и от которой я не могла оторвать глаз. Чашечка с моим ДНК на ободке — моя смерть и погибель. Но он этого не знал.

— Ты мог попросить, — сказала я. — Не пришлось бы красть.

— Боже, Кит, прости, я просто не хотел, чтобы ты знала и беспокоилась из-за этого — ты не подозреваемая; они просто хватаются за соломинку.

— А этого вообще законно? Разве для подобного тебе не нужен ордер?

— Нужен.

— Ты нарушаешь закон, Алекс.

— Знаю. Но я не имею права нарушать приказ, — тихо произнес он, будто этот факт ломал его пополам. Хотя для таких, как он, подобные вещи немыслимы. Идти против воздвигнутых для себя правил. Его стремление следовать законам превосходила лишь необходимость исполнять приказы свыше.

Уже не говоря о том, что эти приказы вынуждали его предать друга.

Я поняла, почему этот внутренний конфликт привел его сюда. Мы так часто вместе обедали где-то, что его приход был крайне необычен — он хотел, чтобы я его поймала. Он умен — мог бы сделать все так, чтобы у меня и подозрения не родилось. Спокойно мог украсть вилку в заведении, и я бы даже не заметила. Но он хотел, чтобы я его поймала. Хотел, чтобы его поймали на обмане, чтобы наказали за ложь.

— Я могу добиться твоего ареста. Увольнения. Что ты никогда не вернешься в полицию. — Я не угрожала, просто констатировала факт. Смотреть ему в глаза было мучительно. Я понимала, что должна хитрить и выйти из этой ситуации. Но почему-то не могла. В мыслях царила пустота. Даже пульс замедлился.

И расстроилась я не меньше него. Он пытался обмануть меня, воткнуть нож в спину. Я осознала, насколько сильно меня это задело. Будь на его место кто угодно другой, я бы легко разобралась, даже выдернула бы чашку из рук, но с Алексом все иначе. Я смотрела, как он стоит в коридоре и вертит в руках несчастную чашку, а в груди поднималась обида.

— Ты заберешь ее? — спросила я. — Уйдешь и заберешь?

— Тебе ведь не так важна эта чашка? Тебя никто не собирается обвинять. Это не имеет значения. — Он избегал отвечать на мой вопрос. Умоляя взглядом. Я же не могла позволить ему унести чашку.

— Не в ней вопрос.

— Господи, Кит, прости, но я был вынужден забрать ее, но может... Боже, я ужасен, да? Можно я заберу ее, Кит, пожалуйста? Тебе ничего от этого не будет. Я верну ее сразу после экспертизы. Обязательно верну. Я знаю, что результат будет отрицательным.

В этот момент в груди перемкнуло, и я осознала, в какой опасности нахожусь. Я могу оказаться в тюрьме. Смертной казни у нас нет, но мне грозит пожизненное, возможно, даже в одиночной камере, если я позволю этому мужчине уйти. Я разозлилась на саму себя. Какое еще ДНК я могла оставить? Волос, может, порезалась о битое стекло?

Меня словно льдом сковало. Я не могла заговорить его. У меня на это просто не было слов.

— Прости, — сгорбившись, выдохнул он, и словно стал ниже. Я подошла к стене и привалилась на нее. Уставилась себе под ноги. Тело будто оцепенело.

— Вот ты какой, — бессвязно пробормотала я.

Слова ударили ровно в цель, я видела, что ему от них больно. Но он сам в этом виноват. Я посмотрела ему в глаза.

— Мне очень жаль, — прошептал Алекс.

— Сожалеет здесь только один из нас, — ответила я.

Или будет.

Он сжал руки на чашке. На миг мне показалось, что она расколется. Между нами повисла тишина, в течение которой я начала считать вдохи, а он сражаться со своими хорошими качествами.

Сердце начало колотиться как барабан, тук-тук, тук-тук. Глаза распахнулись, внутри появилась слабая надежда, что меня он ставил выше дурацкой потребности следовать приказам. Ох, Алекс. Если бы ты знал.

— Тебе ничего от этого не будет, — просил он.

Я медленно покачала головой. Я не могла признаться, что будет и еще как. Не могла, как и сказать, что вся моя жизнь сосредоточилась у него в руках, буквально. Я хотела, чтобы он понял, но если он поймет, то я потеряю все так же, как если он сейчас развернется и уйдет, забрав чашку.

Я посмотрела на Алекса с колоссальным сожалением во взгляде.

Он вздрогнул, пальцы тоже дрогнули. Выдохнув, он сжал чашку до побелевших пальцев, и в этот раз я была уверена, что он ее расколет.

— Это ничего не значит, — неубедительно повторил он.

Положи ее, положи, положи, положи.

Мысленно умоляла я, кричала, пыталась достучаться.

А затем, очень медленно и неожиданно, в последний раз заглянув мне в глаза, он подошел к ближайшему столику и опустил ее. После чего пошел к двери и захлопнул ее за собой.

С его уходом тишина стала оглушительной. Медленно я подошла к столу, взяла чашку и унесла на кухню. Добрела до раковины, собираясь вымыть ее, смыть все случившееся...

Но едва я дошла до раковины, как чашка выскользнула из моих пальцев и разлетелась на тысячи осколков, но меня это ни капли не тронуло.

Прошло две недели, и Алекс снова пригласил меня на обед. Проходил он практически в полной тишине и абсолютной неловкости, но я была рада приглашению. Нет, я конечно же понимала, для чего он меня пригласил.

Денек выдался на удивление солнечным и безоблачным. Я разделалась с пастой и чаем быстрее, чем он со своим сэндвичем с ветчиной. Я как можно искреннее смеялась над его шутками; постепенно, но лед между нами начинал трещать. И все же, время от времени, я замечала во взгляде Алекса обреченность, страх и страдание. Потому что, естественно, он обязан исполнять приказы, независимо от того, законны они или нет — в некоторых случаях полиция ставила результат превыше закона. И он обязан был взять образец ДНК, ибо так ему приказали. Один раз он уже провалил задание, повторить это он не имел права. Иногда я действительно забывала, что он ведет мое дело. А забывать такое не следовало.

Просто в этот раз я была готова.

Медленно, незаметно и уверенно, чтобы он не успел ничего понять, я опустила себе на колени по одному столовому прибору. Я заранее припасла две волшебные бутылочки. И осторожно вытащила из сумочки. Первая — перекись водорода, вторая — разбавленный водой образец человеческого ДНК, раздобытый в школьной лаборатории; один из одноклассников вел самостоятельный проект и имел несколько таких.

Алекс забалтывал меня, я же невинно отвечала ему.

Однако под покровом белой скатерти незаметными движениями я наносила перекись на столовые приборы, уничтожая собственное ДНК, насухо вытирала салфеткой и наносила небольшое количество другого ДНК, уже из бутылочки. Затем осторожно возвращала приборы на стол. А Алекс, учитывая степень его нервозности, ничего не замечал.

Когда мы выходили, он аккуратно спрятал вилку себе в рукав. Наверное, ему показалось, что он сделал это незаметно, но я заметила. Мне даже стало любопытно, а не специально ли он, как тогда у меня дома. Но в этот раз я не стала ничего говорить.

Глядя, с каким напряжением он идет по противоположной стороне дороги, я решила простить его. Я забуду о случившемся. И мы снова будем вместе обедать, болтать как близкие друзья, доверять друг другу. Я этого очень хотела. Хотела простить. Хотела, чтобы мы смогли все преодолеть. Он тоже сможет, просто потому что это он. Все-таки это Алекс. Он всегда ищет в людях лучшее и хорошо относится. Его моральные качества впечатляли. И полностью противоречили моим.

И я завидовала его наивности.

Однажды, сказала я самой себе, несмотря ни на что, это сыграет мне на руку.

Мы с Мэгги сидели на скамейке с видом на Темзу и поедали ванильное мороженое, хотя для него, очевидно, было холодновато. Мы не виделись с ней несколько недель; я была слишком занята подготовкой к убийству Генри Моррисона, а потом и подозрениями Алекса. Теперь же меня ничего не заботило, да и с Алексом все было решено. Сегодня снова было облачно, даже тучки виднелись, но для дождя их было недостаточно.

Щеки Мэгги выглядели пунцовее обычного, а волосы темнее. Одежда стала более прилегающей, а взгляд повзрослел и ожил. Я вдруг поняла, что смотрю на ее обутые в коричневые ботинки и скрещенные в лодыжках ноги — а они у нее оказались маленькими. Необычайно маленькими, даже, можно сказать, крошечными.

— Кит, — позвала она, смахивая волосы с щек. Я подняла глаза и отметила узкие запястья, на миг представляя, как по ним циркулирует кровь, которую я однажды пролью.

— Да?

— Как думаешь, Майкл действительно любил меня?

Вопрос сбил меня с толку, лишая дара речи. Майкл? Я уже пару месяцев о нем не вспоминала. Быстро взяв себя в руки, я изобразила удивление и пожала плечами.

— В смысле, он же был болен. Но по-своему... просто интересно. Наверное, никогда уже не узнать правду. Но он говорил, что любит, почему-то его тянуло ко мне, но, видимо, уже не понять, было ли это от любви или от одержимости. Но ведь должна же быть разница между этими двумя понятиями? Просто интересно, как ты считаешь.

Я перевела взгляд на свое мороженое, на размякшую бумажку из-под него.

Что тут скажешь? Я не знала. В письме он писал, что Мэгги разбила ему сердце. Но что это значило? Майкл был нестабилен, иррационален. Можно ли принимать его слова за чистую монету? Судя по поступкам, нет. Вряд ли он сам осознавал свои чувства, они у него менялись настолько быстро, что их просто невозможно было бы осознать.

— Важно ли это теперь? — наконец спросила я.

Она взглянула на плещущиеся у берега воды Темзы.

— Вряд ли.

Только вот удовлетворенным ее ответ не звучал.

Я вздохнула и откинулась на спинку скамейки. Набрала воздуха в легкие и прикрыла глаза. Я слышала машины и тихие переливы Темзы, ощущала затхлый запах воды; словно на языке ощущала едкие загрязнения в воздухе, а под пальцами холод от мороженого. А вот любил ли ее Майкл? Как я должна была это узнать?

— Почему ты задаешься этим сейчас? — спросила я.

— Наверное, только сейчас я готова услышать ответ.

Меня это удивило.