Он смеется.

– Чем ты занимался сегодня?

Мое сердце болезненно ударяет меня изнутри.

– Проводил время с Отэм.

– Мне нравится Отэм. Она кажется милой.

Мой желудок сжимается, и я задаюсь вопросом, должен ли я рассказать ему, что она теперь знает обо мне? И сразу же отметаю эту идею. Она же не знает про это, так ведь? Было бы классно, если бы мы смогли как– нибудь позависать вместе, но не думаю, что он даже близко готов к подобному.

– Отэм – лучшая.

Остальное произошедшее за день тянется крадущейся тенью: Мэнни, Джули, Маккена.

Но и Мэнни о нас тоже не знает. И если Джули и Маккена подслушивали меня в магазине, все, что они услышали – Себастиан не гей и не пойдет со мной на выпускной. С ним же все будет нормально, да?

Телефон Себастиана загорается на столе, и он тянется за ним. Когда он устраивается обратно, он притягивает меня ближе. Если я поверну голову, то смогу поцеловать его снова.

Он вводит пароль на своем телефоне и хмурится.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Да. Просто…моя мама, – он швыряет телефон на другой конец дивана. Я сажусь прямо, создавая небольшую дистанцию впервые, как он вошел в дом. Его глаза припухшие и налитые кровью. Не похоже, чтобы он плакал, но выглядит так будто он тер их ужасно часто, то, что он делает, когда переживает.

– О, боже. Что еще? – в придачу к учебе, репетиторству и разработке второй книги, он совмещает фигню, касающуюся предстоящей миссии.

– Нет–нет, все в порядке, – отмахивается он. – Она хочет поговорить о том, что произошло в лагере.

Это запускает тревожные звоночки в моей голове.

– А что произошло в лагере?

– Мы были на одном мероприятии и до меня кое– что дошло.

Я оглядываюсь на него.

– Что за мероприятие?

Я вижу мерцание телевизора, отражающееся в его глазах, но знаю, что он не смотрит его; его мысли где– то далеко.

– Мы занимаемся такой штукой, как «Идти на Свет». Слышал об этом?

Видимо, выражение моего лица настолько растерянное, потому что он смеется и не дожидается моего ответа.

– Они завязывают глаза нашей группе, выстраивают нас в линию и просят положить руку на плечо человека перед нами.

Завязывают глаза в лесу? Больше похоже на фильм ужасов, чем на церковное мероприятие.

– Главный нашей группы дает указания. «Идите налево», «идите направо» и в этом нет ничего такого, потому что ты ощущаешь человека перед собой, чувствуешь тяжесть ладони на своем собственном плече, – он делает вдох, взгляд опускается в пол и обратно на экран. – Пока не перестаешь. В одно мгновение ты ощущаешь ладонь на своем плече, а затем она исчезает. И приходит твоя очередь отпустить и следовать наставлениям.

– Ужасно звучит, – говорю я.

Себастиан берет меня за руку, выравнивая наши пальцы вместе.

– Это не настолько плохо. Большинство из нас тренируются перед этим и знают, чего ожидать, но…на этот раз все было иначе.

– Иначе – более странно? – потому что, честное слово, звучит просто ужасно.

– Я не знаю, как это описать. Человек, который уводит тебя с тропы, приводит в место, куда говорит сесть и усердно искать Святой Дух, как и бывает обычно. Но все было по– другому. Я чувствовал иначе.

Я сажусь прямее, полностью поворачиваясь лицом к нему.

– Они оставили тебя одного в лесу?

– Я понимаю, как неправильно это звучит, но уверен, что если бы мы могли видеть, то поняли бы, что находимся не так далеко друг от друга, и едва сошли с тропы. Но мы не можем видеть, поэтому тихо сидим с закрытыми глазами, ждем и молимся.

Я опускаю взгляд на наши ладони и переплетаю наши с ним пальцы.

– И чему ты молился?

– Обо всем, что мне нужно, – он смотрит вниз на наши руки. Я замечаю слабую дрожь его подбородка. – Итак, я сидел там, на земле, и ничего не видел, и спустя некоторое время, я услышал что– то среди деревьев. Кто– то звал меня по имени – мой отец. Сначала он звал тихо, но потом все громче, чем ближе он становился. Он звал меня по имени и просил идти домой.

Слеза катится по его лицу.

– Я делал это и раньше и всегда было немного страшно. То есть, ты ничего не видишь, так что естественно, но ощущения иные – для меня. Такая срочность, которой никогда не было прежде. Поэтому я поднялся и последовал на голос. Мои глаза были по– прежнему закрыты, и я спотыкался по дороге, надеясь, что не свалюсь с обрыва или не врежусь в дерево. Но продолжал идти, зная, что отец не причинит мне боли, но ощущение было таким, что нужно поспешить. Когда я наконец– то добрался до него, он обнял меня так крепко и сказал «Добро пожаловать домой», и что он любит меня и гордится тем, каким человеком я вырос. И все, о чем я мог думать, – ты серьезно? Оставалось бы это так же, если бы ты узнал о Таннере?

Мою грудь стягивает.

– Себастиан…

Он качает головой, стирая слезы тыльной стороной ладони.

– Знаешь, мне снятся сны, где я рассказываю им обо всем, о том, что влюбился в мальчика в восьмом классе, и о парочке парней после этого, и об этом никто не знал. Во снах, я рассказываю им, что никогда не хотел целовать девушек – ни разу – и не могу пообещать, что хоть когда– то захочу жениться. А потом я жду в лесу, и никто не приходит. Все поднимаются, направляясь к своим семьям, но я сижу там с закрытыми глазами и просто жду, – он поднимает глаза к потолку. – Я испытал такое облегчение, когда отец был на этих выходных там, что практически пообещал себе, что никогда не сделаю ничего, что могло бы угрожать этому. Но, что если я никогда не захочу того, что он хочет для меня? Что если я не смогу сделать это?

В горло, будто песка сырого насыпали. Я даже не знаю, что сказать. Вместо этого, я притягиваю его к себе и прижимаю его лицо к изгибу моей шеи.

– Просто я много думаю об этом в последнее время, – произносит он, его голос приглушен из– за моей кожи. – И пытаюсь понять, что это значит, но нигде нет на это ответов. Есть множество статей, написанных для нас, о влюбленности, женитьбе и детях. Даже о потере ребенка или сомнениях в своей вере. Но ничего об этом, ничего полезного, по крайней мере. Всюду нечто наподобие: «Однополая любовь – всего лишь технический термин; а не тот, кто ты есть. Ты можешь быть не в состоянии контролировать свои чувства, но можешь контролировать, как реагируешь на них», и это такая чушь. Нас учат посвящать свои жизни Господу, и он укажет нам путь. А когда я молюсь? Отец Небесный говорит «да», – он трет глаза основанием своих ладоней. – Он говорит, что гордится мной и любит меня. Когда я целую тебя, это кажется правильным, даже несмотря на то, что все, что я читал, говорит об обратном. И это сводит меня с ума.

Он поворачивается, и я целую его в висок, стараясь не сорваться вместе с ним прямо сейчас. Не удивительно, что он «нет…такой» – ярлык, который заберет у него все, что он имеет. Я хочу быть сильным. Мне намного проще. У меня так много поддержки. Больно видеть, что у него ничего из этого нет.

– Детка, мне так жаль, – шепчу я.

– Мы должны молиться и слушать – поэтому я так и делаю. Но потом, когда я поворачиваюсь к другим, это похоже…. – он качает головой. – Такое ощущение, что я пробираюсь сквозь темноту и понимаю, что впереди безопасно, но никто не идет за мной вслед.

Я все еще потрясен, когда еду к дому Себастиана несколько дней спустя.

После признания, он встал и воспользовался ванной, а когда вернулся обратно и сел рядом со мной, он улыбался, как будто ничего вообще не произошло. Я никогда не встречал раньше никого, кто был бы так хорош в смене масок и задвигании свои чувства в сторону, чтобы разобраться с ними позже. Не уверен, это самое впечатляющее, что я и видел в жизни, или самое угнетающее.

Мы держались за руки и смотрели телевизор, но когда его телефон снова ожил, он сказал, что ему нужно возвращаться домой. Он поцеловал меня у двери и оглядывался через плечо, пока шел по подъездной дорожке, и написал мне на электронку тем же вечером, что все в порядке.