Себастиан действительно хорош в его «все в порядке».

Церковь сменила некоторые из своих формулировок в последнее время, и как говорил Себастиан, это подчеркивает принятие и доброжелательность – постоянную доброжелательность – к тем, кто борется со своей ориентацией. Но это совсем не меняет их позицию; это способ противостоят аргументам, что церковь не приемлет ЛГБТ– сообщество. Я прочитал, что только недавно начали высказываться против конверсионной терапии, говорят, что смена влечения не должна ожидаться или требоваться от родителей или глав. Так что Себастиан технически мог сказать, что он гей и не будет вынужден покинуть церковь, но он не сможет быть со мной. Отношения с парнем означали бы, что он ведет активный гомосексуальный «образ жизни», а это то же самое, что пойти против правил.

Короче говоря, ничего не изменилось.

Я остановил машину и выпрыгнул из нее. Мама Себастиана разгружает продукты, и даже не смотря на то, что я правда хочу спросить ее, кто, черт возьми, выбирает религию, которая исключает людей, которых они любят, я бегу по подъездной дорожке, чтобы вместо этого помочь ей.

– О Господи, Таннер. Ты такой милый. Спасибо, – говорит она, потянувшись за своей сумочкой.

Я иду следом за ней в дом, складываю пакеты на столешницу и ухожу за остальным. Я нигде не вижу Себастиана, но Фейт в гостиной, растянулась на ковре и рисует.

– Привет, Таннер, – здоровается она, сверкая беззубой улыбкой.

– Привет, Фейт, – я опускаю взгляд на ее рисунок и понимаю, что это своего рода раскраска про «Десять заповедей». У этих людей есть что– то не связанное с церковью? Она наполовину раскрасила текущую страницу, на которой Иисус с голубыми волосам стоит на горе, обращаясь к радужной толпе. Мне начинает нравиться этот ребенок. – Классная картинка, – я показываю на верблюда, украшенного крыльями.– Очень креативно.

– Я потом приклею немного блесток, но мне можно клеить только на кухне. Ты ищешь моего брата?

– Да, – отвечаю я. – Он поможет мне с книгой.

Это не так, но остается превосходным алиби.

Миссис Бразер заходит в гостиную и улыбается нам обоим.

– Вау, – обращается она к Фейт. – Голубые волосы?

– У Иисуса могут быть голубые волосы, – она демонстративно трет карандашом по бумаге, и я хочу ее попросить, чтобы она помнила об этом, помнила о том, во что верит и не позволяла ничьим правилам изменить это.

– Да, думаю, у него определенно могут быть такие, – миссис Бразер поворачивается ко мне. – Таннер, милый, думаю Себастиан внизу, в своей комнате.

– Спасибо, – благодарю ее. – Классный рисунок, Фейт.

– Знаю, – отвечает она, улыбаясь мне в ответ.

– Таннер на столе есть немного печенья, – миссис Бразер выпрямляется и указывает на кухню. – Можешь прихватить его с собой? Он над чем– то работает и почти без перерывов.

Конечно, миссис Бразер, я, несомненно, могу отнести печенье в комнату вашего сексуального сына. С удовольствием.

– Конечно, – забираю свои вещи и иду вслед за ней на кухню.

– Я скоро повезу Фейт на танцы, так что если что– то захотите, приготовьте сами.

Тарелка с шестью печеньями с шоколадной крошкой стоит на гранитной столешнице. Я только собираюсь отправиться к лестнице, когда что– то на улице привлекает мое внимание, вспышка голубого у качелей. На Себастиане сегодня голубая футболка. Она растягивается на четко определенной ширине его груди и выделяет бицепсы. Я едва могу уделить внимание чему– то еще. Интересно, одевается ли он каждое утро, чтобы помучить меня.

Стеклянная дверь бесшумно скользит по направляющей, и я выхожу во внутренний дворик. Я вижу его отсюда, с опущенной головой, он сидит на одной из качелей, подчеркивая длинный ряд строчек желтым маркером в своей книге.

Я пересекаю траву, и он поднимает глаза, когда замечает меня.

– Привет, – здоровается он, опуская взгляд на тарелку в моих руках. – Ты принес мне печенье?

– Технически, это печенье твоей мамы. Она просто отдала его мне.

– Ты ей нравишься, – говорит он, подтягивая ноги по траве. – Всем им. Я знаю это.

Я смеюсь.

– Понятия не имею почему.

– Да ладно тебе, ты всем нравишься. Девочкам, мальчикам, учителям, родителям. Моя бабушка назвала тебя очаровашкой – волосатиком.

– Твоя бабушка считает меня очаровательным?

Он смотрит на меня снизу– вверх, щурясь от солнца.

– Думаю, ты знаешь, что очарователен.

Я хочу, чтобы он записал эти слова, чтобы я мог перечитывать их снова, и снова, и снова.

– Ты собираешься отдать мне печенье?

Я мгновение удерживаю его взгляд, прежде чем передать одно с тарелки. Оно еще теплое.

– Она просила меня захватить его с собой в твою комнату, – говорю я, с намеком приподнимая бровь. – И именно там она, кстати, считает, что ты находишься.

Он так хорошо выглядит сегодня – счастливо – травма после церковного мероприятия видимо уже позади. Его эмоциональная и духовная стойкость, как какая– то суперсила.

Когда он ухмыляется, мое сердце пропускает удар.

– Если она думает, что я в доме, то голосую за то, чтобы спрятаться здесь.

– Она собирается отвезти Фейт на танцы.

– И все же, на улице замечательно, – Себастиан собирает вещи, и я следую за ним в тень огромного дерева. Для любого в доме мы были невидимы, полностью скрыты под навесом новой ярко– зеленой листвы над головами.

Я беру одно печенье и разламываю его пополам.

– Что ты делал?

– Психологию, – он захлопывает книгу и растягивается на траве. Я усиленно стараюсь сосредотачиваться на его лице, но когда он поворачивается ко мне, могу сказать, что он знает, что я пялился на его блядскую дорожку. – Как поработал в группе МакАшер сегодня? – спрашивает он.

Мне нравится, что он кажется выше всех этих слухов, что полностью противоположно. Себастиан замечает все.

– Она чуть со стула не свалилась, красуясь вырезом.

– Я заметил, – смеется он, откусывая печенье.

– Как прошел остаток твоего дня?

– Тест по экономике, – он откусывает еще, жует и проглатывает. Наблюдение за работой его горла просто завораживающе. – И тест по латыни. Репетиция хора.

– Жалко, что я не видел этого.

– Может, в следующий раз ты прогуляешь школу и придешь посмотреть, – он открывает один глаз, чтобы посмотреть на меня. – Я знаю, как сильно ты хочешь показать средний палец администрации.

– Я такой, четыре очка ученику и малолетнему преступнику, – я слизываю шоколад со своего большого пальца и улавливаю, как его глаза отлеживают это движение. По позвоночнику пробегает дрожь. – Отэм почти дописала свою книгу.

Он обдумывает это. Возможно, он видит напряжение в моих глазах.

– Это хорошо, но не обязательно. В смысле, у тебя еще месяц в запасе. Некоторым требуется больше времени для правки. Некоторым меньше. Тебе просто нужно завершить проект до конца семестра. Не безупречную рукопись.

Я избегаю его взгляда, и он ныряет головой ниже, перехватывая мой.

– Ты отправишь мне главы?

Мне ужасно не нравится сама мысль, что он будет править мою книгу.

Мне так же ужасно не нравится сама мысль, что он увидит все мои страхи и переживания, так прямолинейно изложенные.

Поэтому я отвлекаюсь:

– Когда ты закончил писать свою?

– Эм, – он щурится, глядя на ветки над нашими головами. – Я закончил в мае – прямо перед конечными сроками, если я точно помню – и сдал проект неделю спустя. Я все равно не уверен, что она такая хорошая.

– Но, видимо, так и есть.

– Все любят разное. Ты можешь прочесть мою книгу и возненавидеть ее.

– Сильно сомневаюсь в этом.

– Можешь. Мама, наверно, уже пообещала большую часть моих авторских копий, но я припасу тебе одну. Так мы будем в расчете, потому что ты тоже дашь мне свою книгу, – он посылает мне свою самую обворожительную улыбку.

Я постукиваю по его подошве носком своей обуви.

– Какой– то непростой редактор из Нью– Йорка уже прочитал и выкупил твою книгу. Ты знаешь, что она точно не дерьмовая.