– Нет причин в моем желании подарить тебе мои чувства, – мне на самом– то деле смешно от этого. – Просто это то, что я чувствую.

Он смотрит на меня, как на больного.

Как будто не верит мне.

– Я люблю тебя за то, кто ты есть, не за твой румянец, твои глаза или то, что ты заставляешь меня испытывать, когда прикасаешься ко мне, – говорю я, и он снова краснеет. – Все, что я люблю в тебе, никуда не исчезнет, когда ты уедешь в свой книжный тур, и никуда не исчезнет, когда ты уедешь на миссию. Я все еще буду здесь, и я все еще буду думать обо всем этом. Я все равно буду работать над этим, чтобы стать лучшим человеком, лучшим другом, лучшим сыном. Я все равно буду думать – каково было бы стать лучшим парнем для тебя. А ты будешь на миссии, думая о том, как сильно не хочешь быть геем.

Он злится, могу сказать. Мой первый инстинкт – пожалеть, что я не могу забрать свои слова обратно, но он исчезает, как дым, когда реальность доходит до меня: я был серьезен в каждом слове, которое произнес.

– Я не буду думать… – начинает он, но затем отворачивается, его челюсть подрагивает от злости.

– Так это все? – спрашиваю его. – Мы достигли предела того, что ты хочешь отдавать?

Она качает головой и говорит:

– Ты хочешь, чтобы я был тем, чем не являюсь.

Чем. Не кем, а чем.

– Я только хочу, чтобы для тебя было нормально то, кто ты сейчас. Я знаю, что не единственный здесь испытываю чувства.

Он прицеливается и стреляет, его лицо – маска спокойствия.

– Думаю, нам нужно расстаться, – Себастиан замолкает, наблюдая, как каменеют мои органы и крошатся внутри. – Это больше не правильно.

Остаток дня трудно объяснить.

Я ушел сразу же после вырвавшихся из его рта слов, и даже сейчас я действительно не помню, что делал. Может, сходил к озеру. Ездил кругами, кругами, кругами.

Когда становится темно, и мой телефон светится миллионами сообщений от Отти и ни одним от Себастиана, я разворачиваю машину, тихо паркуясь на тротуаре у ее дома.

Я никогда раньше не замечал, что в ее комнате пахнет ванильными свечами, и что от ее лампы идет успокаивающее голубое свечение. Я никогда не замечал раньше, как поэтапно она обнимает. Она обхватывает меня руками, а затем сжимает, а затем сжимает еще крепче, и в моей голове мы смещаемся на иной уровень комфорта, от «эй, что случилось» до «Таннер, поговори со мной» и «Боже мой, что стряслось?»

А затем мы достигаем еще одного уровня, потому что она уговаривает меня. Ее ладони на моем лице – я плачу, я не знал – а она сцеловывает мои слезы, а я бормочу. Я признаюсь, что мы с Себастианом были вместе. Я рассказываю ей о том, что случилось, как он все закончил, каким ничтожным я себя чувствую.

Ее губы около моих, на моих, открываются от удивления, а потом от нечто большего.

Я облажался.

Вот где я уничтожаю все.

Не знаю, что я творю. Я определенно не должен быть здесь. У меня красные глаза, а волосы в беспорядке. Я все еще был в одежде, в которой спал, за исключением (а) я принял душ в ту же секунду, как приехал домой и (б) я все равно не спал. Я разбит.

Я сканирую взглядом коридор по пути к ее шкафчику. Обычно ее легко вычислить в толпе. Ее рыжие волосы – всполох огня в океане синего и джинсового, а ее голос может донестись от одного конца школы до другого, как ни у никого из моих знакомых.

Ничего.

Я кручу круговую шкалу на ее шкафчике, вправо, влево, и снова вправо, только чтобы увидеть, что ее пальто и рюкзак тоже отсутствуют.

Твою мать.

Звенит звонок, и ученики расходятся по классам, и коридор медленно пустеет. Адреналин смешивается со страхом, пока я стою в коридоре, предвидя мягкий стук обуви нашего директора по линолеуму. Я должен быть на Современной литературе – с Отти, которая так и не перевелась на Шекспира. Я захожу в класс, оглядываюсь достаточно для того, чтобы заметить ее пустующий стул, и разворачиваюсь. Я собираюсь прогулять и будь что будет, потому что слишком психую и беспокоюсь, чтобы сидеть и обсуждать Джеймса Фрея и его фальшивую драму.

Но домой идти не хочу. У моего отца сегодня выходной, и даже несмотря на то, что мне все равно придется поговорить с родителями, я не готов видеть этот взгляд – разочарование, смягченное жалостью – который скажет мне, что они знали, что все так и будет, что это был всего лишь вопрос времени, перед тем как все взлетело на воздух у меня на глазах. Я заслуживаю каждого «я же говорил», потому что они были правы, во всем.

Наверху лестницы есть скамейка вне пределов видимости учителей и администраторов, обходящих коридор в поисках идиотов– прогульщиков, как я, кто не достаточно сообразителен, чтобы свалить с территории школы. Я сжимаю телефон в руке, молясь на несколько вдохов, чтобы там что– то было, когда я включу его. Но ничего. Ни одного нового уведомления.

Отти не отвечает на звонки с прошлого вечера. От отчаяния я открываю ее контакт и нажимаю на «домашний» номер. Проходит два гудка, прежде чем линию заполняет голос.

– Алло?

– Здрасте, миссис Грин, – я сажусь прямее и прочищаю горло. Обычно я разговариваю с мамой Отэм чуть ли не так же, как со своей матерю, но внезапно я начинаю нервничать. Рассказала ли ей Отэм о том, что произошло? Она знает, что я натворил?

– Привет, Таннер.

– Отэм не рядом случайно? – я вытираю свободную ладонь об джинсы на моем бедре.

Спустя секундное молчание, я понимаю, что даже не знаю, что скажу, если она подойдет к телефону. Что люблю ее – даже если не так, как нужно ей? Что мы совершили ошибку – я совершил ошибку – но она все равно нужна мне в моей жизни? Будет ли всего этого достаточно?

– Рядом. Бедняжка проснулась с какими– то желудочными проблемами, и пришлось остаться дома. Разве она не писала тебе?

Табличка «выход» сияет зеленым над лестницей, и я зажмуриваюсь. Я выбрался из кровати Отэм и ушел не оглядываясь. Когда я, наконец, привел мысли в порядок, она не отвечала. Я писал письма на почту, звонил и скидывал смс–ки.

Я тру глаза основанием ладони.

– Я, наверное, не заметил.

– Мне жаль, Тан. Надеюсь, ты не прождал ее сегодня утром на улице.

– Нет. Она не спит? Возможно поговорить с ней? – мой голос – чистое, хрупкое отчаяние. – Тут тест по математике, и я понадеялся, что в ее шкафчике есть заметки.

– Она спала последний раз, когда я проверяла ее. Я могу разбудить ее, если нужно.

Я колеблюсь.

– Нет. Нет, все в порядке.

– Я просто ухожу на работу, но оставлю ей записку на двери. Она увидит ее, когда проснется.

Я держу голос ровным достаточно долго, чтобы завершить звонок, и пихаю телефон обратно в карман.

Звонок звенит, и коридор снова заполняется и пустеет, но я не шевелюсь. Я даже не знаю, сколько времени.

Я представляю, что похож на статую: сижу на лавочке, обрамленный большим окном за моей спиной. Я сгибаюсь в талии, локти на колени, смотрю в пол, и пытаюсь заставить себя полностью замереть. В голове хаос, но пока я тут сижу, не шевелясь, в ней тоже все начинает успокаиваться.

Легко понять, что я – козел, что повел себя импульсивно – как и всегда – и потенциально разбил еще одно сердце, чтобы отвлечься от истерзанного состояния своего собственного. Я сижу и начинаю представлять, что вырезан из чего– то холодного и бесчувственного. Не уверен, замечают ли меня люди или просто говорят, что мне нужно побыть одному, но я вижу, как мелькают ноги передо мной, и никто не окликает.

Кроме одного.

– Таннер.

Я поднимаю глаза, пугаясь, и смотрю на Себастиана, остановившегося на полпути на лестнице. Он делает один пробный шаг, а затем второй, пока ученики пробегают мимо него, надеясь успеть на третий урок до последнего звонка.

Он тоже хреново выглядит, впервые в жизни. Меня поражает, что среди всего остального, я едва вспоминал его. Мне рассказать ему об Отэм? Несмотря на то, что он сказал вчера, он здесь – и мы все еще вместе?