– Что ты здесь делаешь?

Он направляется ко мне, руки затолканы в карманы худи, и останавливается, когда достигает верхней ступеньки.

– Я приходил к тебе домой.

– Меня там нет, – я бесстрастен. Я не хочу, казаться таким, но так получается. Статуя растрескивается намного медленнее, чем ожидалось. Может, это я холодный и безэмоциональный.

– Да, я уже понял, когда открыл твой отец, – Себастиан не виделся с моим отцом с того дня, как тот застукал нас, и он должно быть тоже об этом думает, потому что румянец высоко поднимается по его щекам.

– Ты разговаривал с моим отцом?

– Всего минуту. Он милый. Сказал, что ты в школе, – он опускает свой взгляд на ноги. – Не знаю, почему я сам до этого не додумался.

– А разве ты не должен быть на учебе?

– Ну да.

– Прогуливаешь, – я пытаюсь улыбнуться, но улыбка кажется гримасой. – Так значит, идеальный Себастиан не такой уж и идеальный.

– Думаю, мы оба знаем, что я не идеальный.

Я даже не знаю, как вести этот разговор. О чем мы говорим?

– Зачем ты пришел?

– Я не хотел оставлять все так, как было вчера.

Только от упоминания этого мой желудок ухает.

– Разрыв, ты имеешь ввиду?

Лицо Отэм всплывает в моих мыслях, ощущение того, что мы натворили, и тошнота подступает к горлу. Я искренне волнуюсь, что меня стошнит, и откидываю голову к потолку, втягивая воздух.

– Да, – тихо произносит он. – Я уверен, что было ужасно сказать то, что ты сказал и получить такой ответ от меня.

Я опускаю на него взгляд, чувствуя тяжесть слез под нижними веками. А что я сказал? Я хочу, чтобы он признавал слова.

– Ага. Довольно ужасное ощущение, когда я говорю тебе, что люблю, а ты расстаешься со мной.

Снова этот румянец, и я практически вижу восторг, который он ощущает, когда слышит три этих слова. Это глупо, но и так несправедливо, что он может радоваться чему– то, что кажется веревкой стягивает мою грудь, и стягивает все сильнее, сколько я повторяю их.

Он сглатывает, и мускул подрагивает на его челюсти.

– Мне жаль.

Ему жаль? Я хочу рассказать ему, что натворил – потому что это было дважды предательством – но не думаю, честно говоря, что смогу произнести слова, не сломавшись. Прямо сейчас, мы говорим достаточно тихо, что нас никто не слышит. Но если я сломаюсь и начну плакать? Для всех станет очевидно, какого рода между нами разговор. Я не готов к подобному, и даже после всего, я хочу его защитить.

На его лице идеальное, терпеливое выражение. Я уже вижу в этот момент, каким прекрасным миссионером он станет. Он выглядит заботливым и абсолютно искренним, но каким– то образом…безмятежно отстраненным.

Я встречаюсь с ним глазами.

– Ты когда– нибудь представлял меня в своей жизни после этого семестра?

Он на мгновение кажется растерянным. Я знаю это, потому что будущее – всегда было абстрактным понятием. У него были планы, конечно – книжный тур, миссия, возвращение домой, завершение учебы, наверное, знакомство с какой– нибудь милой девушкой и следование плану Господа – но меня никогда не было в них. Может, рано утром или в каком– то секрете, темном уголке его сознания, но ни в одной настоящем, значимом плане.

– Мне кажется, я не так много представлял, – осторожно произносит он. – Я не знаю, как пройдет книжный тур – я никогда в них не ездил. Я не знаю, каково будет уехать на миссию – я никогда не делал этого. Как никогда не делал этого тоже, – он указывает между нами указательным пальцем, и это кажется каким– то обвинительным, как будто я втянул его в это.

– Знаешь, чего я не понимаю? – спрашиваю я, проводя ладонью по лицу. – Если ты не имел ни единого намерения, чтобы кто– то узнал или это что– то бы значило, тогда зачем ты водился со мной перед своей семьей и церковью? Ты хотел, чтобы тебя поймали?

Что– то вспыхивает на его лице, и спокойная, отстраненная маска слетает. Разве эта мысль никогда не приходила в его голову? Его рот открывается и закрывается снова.

– Я… – начинает он, но больше нет места легким ответам или остротам из церковного руководства.

– Я знаю, ты говорил, что молился и молился и, что Бог сказал тебе, что быть со мной не плохо, – на этом Себастиан разрывает зрительный контакт, чтобы оглянуться за спину, и убедиться, что мы все еще одни. Я подавляю разочарование – он пришел сюда за мной, ради всего святого – и продолжаю. – Но когда ты занимался этим, ты вообще задумывался о том, насколько это подходит твоему будущему, и тому кто ты есть, и что означает быть геем?

– Я не…

– Я знаю, – рычу в ответ. – Я понял уже. Ты не гей. Но ты когда– нибудь заглядывал в себя, пока молился и пытался найти росток того, кто ты есть, вместо того, чтобы снова и снова просить у Бога разрешения взглянуть?

Он больше ничего не говорит, и мои плечи опускаются. Я просто хочу уйти. Без единого предположения, зачем он искал меня, я не могу исправить все за нас двоих. Себастиан собирается уйти, и я должен позволит ему.

Я встаю впервые за то время, что кажется часами. У меня слегка кружится голова, а кровь вся оттекает к ногам, но приятно двигаться, иметь новую цель: Отэм.

Я подхожу и останавливаюсь рядом с ним, наклоняясь ближе, чтобы прошептать и уловить его такой знакомый запах.

– Мне, на самом– то деле, плевать, если ты разобьешь мое сердце, Себастиан. Я пошел на это, зная, что меня ждет, и все равно подарил тебе это. Но я не хочу, чтобы ты разбил свое собственное. В твоем сердце так много места отведено церкви, но есть ли там место для тебя самого?

Я слышу музыку, как только выбираюсь из машины. Окна небольшого двухэтажного домика Отэм закрыты, но стучащие басы ее дэт– металла грохочут об их рамы. Она сдвинулась с печали и спряталась под одеялом с дэт–металом.

В конце концов, это хороший знак.

Обычно я подстригаю траву летом, и прямо сейчас она нуждается в хорошей стрижке; буйные клочки травы ползут по краю их подъездной дорожки. Я делаю мысленную пометку, привезти газонокосилку в конце этой недели…если Отэм позволит мне. Мы, может, даже общаться не будем.

Равномерно дыша, я звоню в дверь, понимая, что она, наверняка, не услышит этого из–за музыки. Никаких движений в доме. Я достаю телефон и снова набираю ее номер. Моя голова дергается, когда – впервые с прошлой ночи – действительно идут гудки, а не уходит сразу на голосовую почту. Она не отвечает, и все равно меня переключает на голосовую почту. Я оставляю еще одно сообщение: Отэм, это я. Пожалуйста, перезвони мне.

Пихаю телефон в карман и снова пытаюсь позвонить в дверь, прежде чем усесться на ее ступеньки для длительного ожидания. Я знаю, что она дома. Мне просто придется подождать.

Я на двенадцатой машине, на двоих собачниках и одном почтальоне, проходящих мимо, когда, наконец– то, что– то слышу. Музыка отрубается так быстро, что от внезапной тишины в моих ушах звенит.

Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы заметить красноглазую Отэм, выглядывающую из– за двери. От спешки я встаю и чуть не валюсь с ее крыльца, и уголок ее губ подрагивает от улыбки.

В моей груди начинает пузыриться надежда.

– Я видела, как ты приехал, – говорит она и, щурясь от яркого, дневного света, выходит на крыльцо. Что означает, она знала, что я просидел здесь примерно час. – Решила, что мне лучше выйти, пока соседи не сообщили о тебе.

– Я пытался дозвониться.

– Я видела, – она вздыхает и оглядывает двор, прежде чем снова сощурится. – Может, тебе стоит зайти?

Я охотно киваю. Она открывает дверь шире и отступает в темноту, махнув мне бледной ладонью.

Ее гостиная буквально форт из одеял, таким образом, как бывает, когда ей нужно скрыться от всего мира, шторы плотно занавешены, а телевизор на беззвучном. Подушки и одеяла поглощают диван, а в углу упаковка чипсов, которая выглядит так, будто ее разорвала стая хорьков. Ее телефон спокойно лежит на журнальном столике. Экран мигает от уведомлений. Могу поспорить, что все они от меня.