Но она знает ответ. Мне придется поговорить с ним, чтобы сделать это. Мы не переписываемся смс–ками, не пишем на электронку, и даже не обмениваемся записками в папках. Я не буду лгать: это медленно убивает меня.

Когда я был ребенком, я смотрел фильм, что– то наверняка слишком зрелое для меня в том возрасте, но там была одна сцена, которая застряла в моей голове так далеко, что иногда всплывает в моих мыслях и, на самом деле, вызывает дрожь страха. В ней, женщина переходит улицу со своим ребенком, ребенок бежит вперед и его сбивает машина. Я даже не знаю сюжет, который следует дальше, но мать начинает кричать, пытается вернуться назад, отмотать, что произошло. Она настолько сходит с ума, так мучается, что за мгновение в ее голове что– то раскалывается, и она считает, что есть способ все исправить.

Я не сравниваю свой разрыв со смертью ребенка – я не настолько мелодраматичен – но это чувство беспомощности, полной неспособности изменить свою судьбу, – настолько ошеломляюще, что иногда меня начинает совершенно неожиданно тошнить. Я ничего не могу сделать, чтобы исправить что–то.

Я ничего не могу сделать, чтобы вернуть его обратно.

Я говорю родителям, что у нас не вышло, мы перегорели, и как бы сильно они не подбадривали меня, как бы сильно мы с Отэм не работали над поиском пути обратно к легкому комфорту, который был у нас прежде, это грозовое облако преследует меня повсюду. Я не голоден. Я много сплю. И мне плевать на долбанную книгу.

Три недели спустя после нашего расставания и за восемь дней до сдачи моего романа, Себастиан сидит на моих ступеньках, когда я приезжаю домой.

Мне стыдно признаваться в этом, но я сразу же начинаю плакать. Не сказать, что я ломаюсь и рассыпаюсь по дорожке, но основание моего горла стягивает, и покалывание растекается по всей поверхности моих глаз. Может, я плачу потому, что напуган тем, что он пришел сюда, чтобы нанести еще больший ущерб, активировать то, что я испытываю только, чтобы обломать меня снова в легкой, миссионерской манере.

Он встает, вытирая ладони о свои спортивные штаны. Он, должно быть, пришел сразу после тренировки.

– Я пропустил футбол, – сообщает он вместо приветствия. Он сильно нервничает, его голос дрожит.

Мой тоже:

– Серьезно?

– Да, – он улыбается, такой улыбкой, которая начинается с одного уголка, неуверенная, больше вопросительная. Мы улыбаемся? Все классно?

Меня добивает, как пощечиной, что я – его безопасное место. Я получаю его настоящие улыбки.

Он никогда не дарил их Отэм, или Полу или Дженне Скотт, Мэнни или даже Хейли, которая ненавидит, но принимает его.

Я проигрываю и улыбаюсь в ответ. Себастиан становится настоящим прогульщиком. Боже, так хорошо видеть его снова. Я так сильно по нему скучал, что создается ощущение, будто внутри меня какой– то зверь, звериный кукловод пытается направить мои руки прямо на его плечи, а лицо в его шею.

Вопрос нависает тучей над моей головой.

– Что ты здесь делаешь?

Он сдавленно кашляет и смотрит в конец улицы. Его глаза припухшие и красные, и я думаю, на этот раз он плакал.

– Я не так хорошо справляюсь. Я не знал, куда еще пойти, – теперь он смеется, крепко зажмуривая глаза. – Как– то неубедительно звучит.

Он пришел ко мне.

– Нет, – я приближаюсь к нему, покачиваясь, достаточно близко для прикосновения, если захочу проверить его везде и убедиться, что он в порядке. – Что случилось?

Себастиан пристально смотрит на наши ноги. Он в бутсах для помещения, и я уже люблю их на нем. Это черный Adidas с оранжевыми полосками. У меня такие же потертые кеды. Пока он раздумывает над своим ответом, я представляю, как наши ноги двигаются в танце, или наши ботинки стоят рядом друг с другом у входной двери.

Мой мозг – предательская зверюга. Он моментально переключается с «Блин, там сидит Себастиан» на «Счастливо женатая парочка».

– Я разговаривал с родителями, – произносит он, и мир останавливается со скрежетом.

– Что?

– Я не открывался, – тихо отвечает он, и даже услышав подобное откровение, мои ноги готовы подогнуться. – Но я предположил.

Показав жестом, что мы обойдем дом на задний двор для уединения, я разворачиваюсь, и он следует за мной.

Я бы хотел описать, что происходит в моей груди, когда я чувствую его руку, скользящую в мою, проходя мимо решетки с плющом вдоль гаража. В моей крови вечеринка, буйная и возбуждающая. Она вибрирует на моих костях.

– Ничего? – спрашивает он.

Я опускаю взгляд на наши руки, так похожие по размеру.

– Я не знаю, на самом деле.

Голос Отэм проталкивается в мою голову: Будь осторожен. Я перемещаю голос на первый план, но не позволяю ему отпустить мою руку.

Мы находим место под маминой любимой ивой и садимся. Трава все еще влажная от разбрызгивателей, но я не думаю, что кого– то из нас это волнует. Я вытягиваю ноги, и он тоже, прижимаясь всей длинной своего бедра ко мне.

– Что сначала? – спрашивает он, уставившись на наши ноги. – Мои извинения или моя история?

Его извинения?

– Я не знаю, догонит ли мой мозг это.

– У тебя все нормально… было нормально?

Я издаю короткий сухой смешок.

– Насчет нас? Нет. Вообще.

– И у меня тоже.

Я считаю свой пульс. Один, два, три, четыре. Птица пронзительно кричит над головой, а ветер шуршит в листве. Это дерево всегда напоминало мне мистера Снаффлепагуса из «Улицы Сезам». Неуклюжее, ненавязчивое и ласковое.

– Я расстался не потому, что залез на тебя, – произносит он.

– Я знаю. От этого стало бы только хуже, мне кажется.

Он поворачивается, обхватывает мою шею двумя ладонями, чтобы я смотрел в его глаза.

– Прости.

Его ладони очень теплые, и они дрожат. Я прикусываю губу, чтобы не сорваться. Себастиан приближается, неуклюже, не прерывая зрительного контакта, даже когда его губы соприкасаются с моими. Я даже не думаю отвечать. Я просто сижу так, с распахнутым от шока ртом.

– Я тоже люблю тебя, – он снова целует меня, на этот раз дольше. На этот раз я отвечаю ему.

Я отстраняюсь от него, потому что, возможно, мне нужно немного посходить с ума, согнуться и вжаться лицом в свои ладони. Безусловно, этот момент проходит именно так, как я хотел во всех повторяющихся фантазиях. Но внутри очень много рубцов, и я не уверен, как и смогу ли начисто избавиться от них рядом с ним, внимательно наблюдающим за мной. Мне нужно как минимум полчаса на то, чтобы разобраться, как реагировать на то, что он сказал, что немного важнее, чем потянуть его на себя и уложить поверх на лужайке.

– Мне нужно минуту, чтобы осмыслить все, – произношу я. – Расскажи, что произошло.

Он кивает с горящими щеками.

– Ладно, значит, помнишь того парня, Бретта, которого обсуждали мои родители? – спрашивает он. – Когда мы подслушивали их?

Тот парень, который вышел за своего парня, и мать Себастиана больше беспокоило состояние его родителей.

– Ага. Помню.

– Он со своим парнем переехали из Калифорнии в Солт– Лейк– Сити. Кажется, там разыгралась какая– то драма в приходе насчет этого, – Себастиан переворачивает наши руки, проводя по моим сухожилиям своим указательным пальцем. – Так ничего?

– Думаю, нет, – смеюсь я, потому что голос дает петуха, но я даже не думаю смущаться из– за этого.

– Ну, он вернулся обратно, и мои родители обсуждали это за ужином. Мои бабушка с дедом тоже были там, – он смеется и смотрит поверх меня. – Я выбрал неудачное время для подобного, знаю, но это в каком– то роде был…камин– аут.

– Если можно так сказать.

Он снова смеется.

– Итак, ужин, они обсуждали Бретта и Джоши, а я просто отложил приборы на стол и в упор спросил их, что бы случилось, если бы один из нас оказался геем.

– Так и спросил?

– Ага, – он кивает и продолжает кивать так, будто едва верит в это. – Мне было плохо последние несколько недель. Я не знаю, мог ли вернуться к мысли, что все само рассосется. Я перепробовал все гипотезы на себе, как например, что если ты уедешь отсюда, перестанут ли меня привлекать парни? Смогу ли я однажды жениться на ком– то таком, как Манда? Но, правда в том, что я не смогу. Все мои чувства правильные только с тобой. Частично потому что ты – это ты, и частично потому…