Она приподнимает бровь, скептично выжидая.

– Да, не Эрик, – признаю я. – Я не знаю. Кто– то, кто будет любить тебя так же. Кто не будет спешить и все такое.

– Кто не будет спешить и все такое, – повторяет она. – Честное слово, ты такой милый, что я даже понятия не имею, почему Себастиан порвал с тобой.

Я хохочу на это, что кажется убивает сразу же тишину.

– Так значит у нас все нормально? – спрашиваю я, спустя минуту или около.

– У меня – да, – Отти пробегается пальцами по моим волосам. – Ты разговаривал с ним?

Я снова стону. Это как вернуться к двери из дерьма. Я прошел через холл Ужасное Поведение Лучшего Друга и вошел в комнату Разбитое Сердце и Религиозное Ханжество.

– Он приходил сегодня, чтобы извинится.

– Так вы снова вместе? – я люблю ее за росток надежды в ее голосе.

– Нет.

Она издает небольшой сочувствующий звук, что напоминает мне, как легко все прошло вчера.

Я думаю, мы оба осознали это одновременно. Отэм убирает руки, пропихивая их между своих колен. Я смещаюсь, чтобы сесть прямо.

– Я думаю, что он просто хотел признать, что повел себя дерьмово. И как бы я не хотел его ненавидеть, я не думаю, что он намеренно причинил мне боль.

– Мне кажется, он не думал, что все так далеко зайдет, – говорит она.

Я поднимаю подбородок, чтобы посмотреть на нее.

– В каком смысле?

– Я думаю, что сначала он был просто заинтригован. Иногда ты можешь быть таким очаровательным, каким себя считаешь. Я думаю, он увидел в тебе способ принять какое– то решение, а потом произошло обратное.

– Господи, это угнетает.

– Ужасно, что я испытываю какого– то рода жалость к нему? – спрашивает она. – Я хочу сказать, что понимаю то болезненное ощущение, будто ничего больше не будет нормальным, но это не так. Однажды. Ты проснешься, и боли будет немного меньше, пока какой– то парень или девушка не улыбнется тебе, и ты снова станешь вести себя, как идиот.

Это звучит очень правдоподобно.

– Вся моя книга о нем, – рассказываю я. – Он собирался помочь мне с редактурой, вырезать себя из нее, заменить на кого– то другого. Я так и не отправил ее ему. Теперь все усилия насмарку, и честно я не знаю, что мне теперь делать.

Я быстро уясняю, что даже если кажется, будто все нормально, после того разговора с Отти, еще не означает, что это правда.

Что бы там ни было нормальным – больше не так.

Отэм возвращается обратно в школу в среду, но то условное общение, которое образовалось между нами, кажется, только отдаляло нас. Мы выбираемся из моей машины, и она пытается пошутить, показывая на мою расстегнутую ширинку. Мы оба превращаемся в неловких роботов, когда я тянусь к молнии, застегивая ее. Я забрасываю на нее свою руку, пока мы идем по коридору, и она напрягается прежде, чем прислонится ко мне, и это настолько вымучено, что мне хочется смеяться. Один взгляд на ее лицо – взволнованное, с надеждой и желанием все исправить – и я пытаюсь притянуть ее в медвежьи объятия, но мы врезаемся в пару учеников, бегущих по коридору. Наше возвращение к непринужденному физическому контакту займет некоторое время.

Интересно – это из–за того, что после хаотичных, взаимных извинений, реальность, наконец–то, доходит до нас – мы переспали. Есть такие вещи, которые мы обычно анализировали вместе. И если бы это был кто– то другой, то я мог бы пожаловаться Отти о том, как все изменилось, но вы же видите очевидную проблему.

Я так же не обсуждаю это с мамой и папой, потому что не важно, как бы сильно они меня не любили, новость, что я сделал нечто подобное, может изменить то, каким они видят меня. Я знаю, что так и будет. Все, что они знают, что мы с Себастианом расстались, и я в плачевном состоянии.

Мамины наклейки на бампер набирают полную силу. За прошедшие три дня я получил в наволочку своей подушки послания, якобы, от Моргана Фримена, Эллен Дедженерес и Теннесси Уильямса. И сколько бы я не дразнил ее этим, я не могу отрицать, что они помогают. Я протяжно выдыхаю, когда вхожу в дом. Я никогда не стеснялся ее объятий. Мне не нужно постоянно говорить об этом вслух, чтобы дать понять, что я испытываю.

Часы отсчитывают время до выпускного, что одновременно радует и страшит – не могу дождаться, когда уже уберусь отсюда подальше, но выпускной сигнализирует о сдаче книги, и моей единственной стратегией прямо сейчас – предложить Фуджите первые двадцать страниц, сказать, что остальное слишком личное, чтобы делиться этим, и надеяться, что он поймет.

И еще плюсуется к колонке «страшит», что мы с Отти сглупили и не подали документы в один и тот же университет. Так что когда я получаю письма о приеме в Калифорнийский университет, Вашингтонский университет, Университет Тафтса и Тулейнский университет, Отэм принимают в Университет Юты, Йель, Райса, Северо– Западный университет и Орегонский университет. Она пойдет в Йель. А я – в Калифорнийский.

Я повторяю это снова и снова.

Отэм пойдет в Йель, А я – в Калифорнийский.

Мы просто не могли разъехаться еще дальше. Осталось несколько месяцев, а я уже страшусь боли от этого расставания. Это вырежет полую яму внутри меня, как будто я потеряю больше, чем просто географический якорь. Я потеряю целую эпоху. Глупо ли это? Возможно. Все, похоже, ныряют с головой в окончание школы. А потом наши родители слушают нас и смеются, как будто мы все еще маленькие и ничего не знаем.

Что, скорее всего, правда. Хотя, я кое– что знаю.

Я знаю, что мои чувства к Себастиану, похоже, не тускнеют за прошедшие две недели. Я понимаю, что книга, которую я пишу, кажется врагом, рутинной работой. В ней нет сердца, и нет финала. Теперь я понимаю, то, что я считал легким – написать книгу – действительно было легко. Обоснованно говоря. Любой может ее начать. Закончить – вот невозможное.

Отэм предлагает заменить все имена и места, но я убеждаю ее, что это не сработало в первый раз. Таненр подтверждает это. Она быстро предлагает мне переписать ее, или она сама перепишет, или мы можем вместе. Она считает, что существуют миллионы способов, как я могу проработать книгу, не выдав Себастиана. Я в этом не уверен.

Оглядываясь назад, эта книга настолько простая, что даже немного неловко. Это просто история одного парня, глупая автобиография о влюбленности. Любовь терпит неудачу по миллионам причин – расстояние, измена, гордость, религия, деньги, болезнь. Чем эта история достойней?

Такое чувство, что достойней. Она кажется важной. Жизнь в этом городе – удушающая по различным причинам.

Но если дерево падает в лесу, возможно, оно не издает звука.

И если парень влюбляется в «закрытого» сына епископа, возможно, тут нет никакой истории.

Себастиан приходил только раз на занятия за прошедшие две недели. Фуджита сообщает нам, что тот берет перерыв, чтобы завершить собственный учебный год и вернется к тому времени, когда мы будем сдавать рукописи.

Последний раз, когда Себастиан был на занятии, он сидел в начале класса, низко склонив голову над столом с Сабиной и Леви, просматривая их финальные главы. Его волосы спадали на глаза, и он неосознанно смахивал их. Его рубашка растягивалась на спине, и я вспоминал, как видел его без нее, видел драгоценную карту его мускулатуры и костей. Находиться с ним в одном помещении после расставания было, на самом деле, болезненно. Я хочу сказать, как я могу сидеть здесь, когда ко мне никто не прикасается, и все равно испытываю боль. Моя грудь, легкие, горло – все ноет.

Все это время Отэм сидит рядом со мной, она сгибается от чувства вины и пытается прислушаться к тому, что Фуджита рассказывает нам о редактировании перед сдачей. Каждый раз, как она смотрит на Себастиана, она смотрит на меня, и я вижу вопрос в ее глазах: «ты рассказал ему?»