Его ответом было поглаживание моей спины, он скользнул пальцами под толстые лямки моего спортивного бюстгальтера.

— Я ненавижу проигрывать, — сказала я ему, будто он еще не понял этого, прижимая мое лицо сильнее к своей груди. — И они думают, что мне наплевать на то, что мы проиграли. Почему они решили, что я бесчувственный робот?

Култи продолжал поглаживать меня, его пальцы были холодными и шершавыми на моей влажной коже.

Я шмыгнула носом.

— А теперь ты застрял здесь, а я даже не выиграла. Мне так жаль, Рей.

Он просунул пальцы еще глубже под мой спортивный бюстгальтер, швы затрещали в знак протеста, когда его ладонь легла на мою кожу.

— Ты никуда не поедешь без меня.

Что? Я откинула голову назад, чтобы посмотреть ему в лицо, совершенно не думая о том, как ужасно сейчас выгляжу.

— Но ты же сказал…

Выражение лица Култи было мягким. Его глаза сияли ярче, чем когда-либо.

— Мне так многому нужно научить тебя, Тако, — сказал он, приподняв бровь. — Если вы не подписали никаких соглашений, то не будет и доказательств соглашений.

Этот безжалостный засранец. Я должна была быть шокирована тем, что он солгал Кордеро, но не была. Нисколько. Я рассмеялась, но это был тот самый смех, которым ты смеешься, чтобы не заплакать.

— Какой же ты засранец. — Но я все равно любила его.

Уголок его губ слегка приподнялся.

— Готова уйти?

Кивнув, я откашлялась и сделала шаг назад.

— Сначала я соберу свои вещи. Больше не хочу находиться здесь.

Я заколебалась на секунду, когда мы обернулись и заметили, что некоторые девушки смотрят на нас.

Должно быть, это была группа, которая только что прошла мимо нас. Твердый комок решимости образовался у меня в животе, и я просунула свои пальцы сквозь пальцы Култи.

Пошли они. Сезон закончился. Я закончила, тьфу, тьфу, тьфу.

Я взяла его за руку, и он улыбнулся.

Мы сделали шагов восемь, когда он спросил:

— Кто назвал тебя роботом? — таким милым, искренним тоном, что можно было легко поверить, будто это был случайный вопрос.

Но я знала его слишком хорошо, и к тому моменту мне уже было все равно.

— Это не имеет значения.

— Это важно, — ответил он тем же тоном. — Это та же самая, что настучала Кордеро, когда ты назвала меня Сарделькой?

Я остановилась так резко, что он сделал еще шаг, прежде чем понял, что я стою.

— Ты знаешь, кто ему сказал?

— Такая пронырливая. Дженивер, — ответил он.

— Женевьева? — Я закашлялась.

— Она.

Мой глаз. Мой глаз дернулся. Чертова Женевьева?

— Это твой менеджер сказал тебе?

Он кивнул.

Я сглотнула. Невероятно. Что за вероломная сука. Черт возьми.

— Твое лицо сказало достаточно, — произнес он, потянув меня, чтобы я продолжила идти. — Я подожду тебя здесь.

Я улыбнулась небольшой группе игроков и быстро сжала его ладонь, прежде чем исчезнуть в почти пустой раздевалке. Мне надо было остаться, послушать, как Гарднер говорит о предстоящем сезоне, но я не могла. Я схватила все свои вещи, засунула их в спортивную сумку и ушла. Завтра приду и верну то, что мне не принадлежит. Я также увижу Дженни и Харлоу перед их отъездом домой.

Култи стоял у стены и смотрел на Женевьеву и других девушек, стоявших у двери, взглядом, который мог бы не просто обжечь, а сварить их. Я не собиралась ничего спрашивать. Я приподняла брови и перед самым отъездом улыбнулась девушкам, выбрав на прощание одно-единственное слово:

— Пока.

«Пусть у вас все сложится в жизни», — добавила я в своей голове. Надеюсь, у меня сложится.

— Пошли, — пробормотал Култи и повел меня сквозь кучу репортеров, толпившихся у выхода.

Он плечом отодвинул их с дороги, а я продолжала идти, не обращая внимания на то, что должна была им что-то сказать. Казалось, ему понадобился целый год, чтобы добраться до своей машины.

Я первая села внутрь, наблюдая, как он последовал за мной, прижимаясь ко мне своим длинным, мускулистым телом. Скользнув рукой по моему плечу, Немец наклонился и прижал мое лицо к своей широкой груди. Вот и все, что он сделал. Он не говорил, чтобы я не разочаровывалась и не злилась. Култи не сказал мне, что все будет хорошо. Он продолжал держать меня, пока мы не добрались до моей квартиры над гаражом.

Не говоря ни слова, мы поднялись по лестнице, и он открыл дверь. Бросил мою сумку на обычное место. Я сказала ему, что иду в душ. Следующие несколько минут показались мне расплывчатым сном, и мне потребовалось гораздо больше времени, чем обычно. К тому времени, как закончила, я была горда собой за то, что больше не плакала. Я имею в виду, что взрослые мужчины плакали, когда проигрывали в футболе, так что это совершенно нормально, что я тоже рыдала…

Если бы была ребенком.

Я уже достаточно наплакалась на стадионе.

Это не конец света. Это на самом деле не конец света. Я буду твердить это себе до тех пор, пока не поверю.

Култи ждал меня на кухне, когда я наконец вышла из ванной. Он бросил на меня взгляд через плечо, соскребая что-то со сковородки на две тарелки.

— Садись.

Усевшись на один их барных стульев у стойки, он пододвинул мне тарелку с овощами, нарезанными колбасками и рисом. Никто из нас не произнес ни слова, пока мы сидели и ели. Я чувствовала себя мрачной и немного подавленной, и решила, что он просто дает мне возможность немного покукситься. Спрошу его в другой раз, как он справлялся в таких ситуациях.

Когда мы закончили, Култи взял наши тарелки и поставил их в раковину с легкой натянутой улыбкой. Он ушел и сел на диван, оставив меня одну на кухне. Не знаю, как долго я там просидела, но после того, как почувствовала себя слишком несчастной, наконец встала и направилась в гостиную, чтобы увидеть, как он сидит посередине дивана, просматривая одну из моих книг-судоку из магазина «все за доллар». Увидев меня, он тут же отложил ее в сторону.

Култи притянул меня к себе на колени.

Все произошло так быстро, что я не успела ничего понять. Он прижался своими губами к моему уже приоткрытому в предвкушении рту.

Эта доля секунды предвкушения не шла ни в какое сравнение с тем, что последовало за ней. Его губы были теплыми и мягкими, желанными и требовательными, когда он провел языком по моей нижней губе. Я сделала то, что сделала бы любая другая в этой ситуации. Я открыла рот. И почувствовала слабый привкус мяты на его языке, который касался моего раз, два, снова и снова, жаждущий и нуждающийся. Немец прижимал меня к своему телу, а наши поцелуи становились все глубже, грубее, почти до синяков. Они были поглощающими.

Черт возьми, мне это нравилось.

Матч и проигрыш стали воспоминанием, и тревожиться об этом я буду в другой раз.

Я потянулась к его бокам, поглаживая их, прежде чем переместиться к талии. Одну руку он опустил мне на затылок, глубоко зарываясь в густые, мокрые волосы, которые я собрала в узел. Другой рукой бережно коснулся моего подбородка. Не спеша, я втянула его язык в свой рот, жадная и эгоистичная. Этого было слишком много и недостаточно одновременно.

Я не единственная, кто так думал. Култи обнял меня и прижал к себе. Его хватка была отчаянной, будто он хотел оказаться со мной единым целым. Что-то большое и твердое коснулось моего бедра, когда он прижал меня к себе. Боже мой. О, Боже мой.

Прошли годы с тех пор, как у меня в последний раз был секс. Прошло много-много лет с тех пор, как я все откладывала возможность завести отношения, чтобы сосредоточиться на карьере. Это было… Я не раздумывала дважды, когда скользнула пальцами под его футболку, касаясь мягкой кожи.

Что же он сделал? Он отстранился от меня всего на сантиметр — только на сантиметр — стянув через голову футболку и опустив мои руки обратно. Я провела ладонями по его бокам, по спине и плечам, чувствуя, чувствуя, чувствуя. Боже, он был таким мускулистым, его мышцы дрожали от моих прикосновений.

— Ты пахнешь овсянкой, чисто и сладко... — пророкотал он, втягивая мочку моего уха в рот.

Имело ли значение то, что формально он все еще был моим тренером? Уже ведь полночь? Или то, что он был своего рода знаменитостью, и что я получала злые письма от его поклонников. Имело значение лишь то, что он, прежде всего, был моим другом, и заставлял мою кровь закипать так, как ни один другой мужчина в мире. Я не могла им насытиться.

Култи с диким рычанием прижался к моей груди, отчаянно сжимая пальцами тонкую ткань моей футболки. Одним движением, о котором я действительно не хотела думать, потому что оно было таким естественным, Култи стащил через голову мою футболку и спортивный бюстгальтер, отбросив их в сторону.

О боже. О боже. Мне удалось поцеловать его шею и то мягкое место, где плечо соединялось с шеей, прежде чем он отодвинулся достаточно, чтобы посмотреть на мою грудь. Его дыхание стало еще более прерывистым, чем раньше, что много говорило о мужчине, который зарабатывал на жизнь, бегая по футбольному полю. Он сглотнул, приоткрыл губы, и я могла поклясться, что выпуклость под моим бедром дернулась.

Немец передвинул меня своими большими руками, притянул к себе и заставил оседлать, а затем прижался губами к моей груди. Поймав мой сосок в рот, Култи пососал его. Боже милостивый, он сосал сильно. Я застонала. Я застонала и выгнулась ему навстречу, потираясь о твердый, толстый ствол, устроившийся между моих ног.

Немец выругался со своим грохочущим немецким акцентом, прежде чем отодвинуться достаточно далеко, чтобы поцеловать веснушки, которые заканчивались прямо вокруг моих сосков. Я не могла перестать смотреть на него. Не могла. Это было так возбуждающе. Я задыхалась, он задыхался. Он пытался обхватить мою талию руками, притянуть меня еще ближе к своему рту.

Что-то безумное, коварное и соблазнительное пронеслось по моему телу, и я решилась на это. К черту. Я нащупала пуговицу его джинсов, я хотела его сейчас. Я провела большую часть своей жизни, пытаясь быть хорошей девочкой, считая, что не создана для легких и не имеющих значения отношений. Когда уперлась коленями в подушки дивана по обе стороны от его бедер, пытаясь заставить его помочь мне расстегнуть молнию на джинсах, он застонал и приподнял бедра. Спустив джинсы, я высвободила твердый ствол, выглядывающий из-под резинки нижнего белья.