И он сказал, что уезжает в конце сезона.

Что, черт возьми, я делаю со своей жизнью? Все, над чем я работала, ради чего работала, внезапно, будто сама и отталкивала.

Что же мне теперь делать?

В ответ на это у меня защекотало в носу.

Мы подъехали к его дому и припарковались, но я все еще не могла заставить себя что-либо сказать. Мне хотелось плакать. Мне действительно хотелось плакать, и я чертовски не хотела делать это на его глазах.

Я опустила взгляд и последовала за Немцем к его двери, где нас уже ждал Франц. Едва мы вошли внутрь, как я почувствовала, что мое горло захватил удушливый кашель. Я знала, что мне нужно скрыться от них.

— А где у тебя ванная? — спросила я голосом, который даже мне показался странным.

— Вверх по лестнице, первая дверь, — ответил он, его голос звучал достаточно далеко, и я поняла, что он не стоит рядом со мной.

— Я сейчас вернусь, — солгала я, уже таща свою задницу вверх по лестнице, отчаянно пытаясь сбежать.

Мне дважды пришлось сжать свой текущий нос, пока я добралась до цели. Я даже не потрудилась включить свет, прежде чем плюхнулась на край фарфоровой ванны, которую могла бы оценить, если бы моя жизнь не разваливалась прямо сейчас.

Меня продали, потому что я кое с кем дружила. У меня перехватило горло, и я икнула. Не плачь, не плачь, не плачь. Не смей, Сал. Не смей, блядь.

Мне удалось продержаться тридцать секунд, прежде чем очередная икота всколыхнула верхнюю часть моего тела. За ней последовала еще одна, а затем другая. К пятой я сгорбилась и прижала ладони к глазам. Я почти никогда не плакала. Когда была расстроена, я занималась разными делами, чтобы отвлечься от того, что меня беспокоило. Мама как-то сказала мне, что в жизни есть очень мало вещей, из-за которых стоит плакать.

Сидя на краю ванны, я действительно пыталась убедить себя, что продажа — это еще не конец света. Я пыталась убедить себя, что не должна принимать это близко к сердцу. Это просто бизнес, и иногда с игроками такое случалось.

От этого я заплакала еще сильнее.

Я была идиоткой. Тупой гребаной идиоткой.

Когда я думала о том, как Култи взыскивает долги, чтобы заставить игроков прийти в мой лагерь или покупает детскую обувь, или как он обнял меня, это только ухудшало ситуацию. Я плакала, как ребенок, большой молчаливый ребенок, который не хотел, чтобы кто-нибудь услышал его.

— Schnecke, ты... — голос Култи резко оборвался.

Вспоминая, я поняла, что не слышала, как он вошел, потому что он не постучал. Он просто ворвался, сунув свою большую голову в ванную, будто не было никакого шанса, что я могла сидеть на унитазе и делать что-то, что он не хотел бы увидеть. Я была застигнута врасплох и не смогла приглушить следующий всхлип или попытаться скрыть его.

Я не заметила ужаса на лице Култи, когда он вошел и закрыл за собой дверь. Я не видела, как он опустился на колени или положил свои руки на мои, опустив голову так, что его лоб прижался к моему.

— Schnecke, — сказал он самым нежным, самым ласковым тоном, который я когда-либо слышала. — В чем дело?

— Ни в чем, — с трудом выдавила я. Меня трясло, а верхнюю часть тела сотрясали беззвучные всхлипывания.

— Прекрати врать и скажи мне, почему ты плачешь, — приказал он, подавшись вперед и погладив меня по спине своей большой рукой.

— Я не плачу.

— Ты самая худшая врушка, которую я когда-либо встречал. — Он потянулся, чтобы погладить меня по плечу. — Почему ты расстроена?

Каждый раз, когда он спрашивал у меня что-то, я каким-то образом умудрялась плакать еще сильнее. Мое тело сотрясалось еще сильнее, я издала настоящий возглас:

— Это глупо.

— Это более чем вероятно, но все равно скажи мне, — мягко произнес он.

Я не могла отдышаться.

— Они... собираются... продать... меня, — прорычала я, будучи охренительно униженной.

Немец не прекратил гладить меня по плечу успокаивающими кругами.

— Кто тебе сказал?

— Франц, — сказала я, но на самом деле это звучало скорее как «Франц-а-а-ах».

Что-то быстрое и злобно звучащее по-немецки вырвалось из его рта, будто он выплюнул самое страшное проклятие.

— Он ведь не обманывает меня, правда? — спросила я у воротника его футболки. Култи вздохнул мне в макушку.

— Нет. Он бы ничего не сказал, если бы не был уверен, — подтвердил он.

Мое сердце и моя голова прекрасно понимали, что знаки уже были.

— Гарднер предупреждал меня, но я не послушала, — сказала я. — Это так глупо. Извини. Я знаю, что это не конец света, и это так стыдно, но я не могу перестать плакать.

Здоровенный немец, в которого я была влюблена с детства, обнял меня. И он шикнул на меня. Буквально сказал:

—Тс-с-с. — Потом прижал меня чуть ближе и сказал мне на ухо: — Перестань плакать.

— Я не могу, — заскулила я, наверное, впервые за последние десять лет.

— Можешь и перестанешь, — нежно сказал он. — Не могу себе представить, что ты сейчас чувствуешь.

Конечно, он не мог. Его никогда не продавали против его воли, а если и продавали, то только ради лучшей позиции и больших денег. Для меня это было все равно, что быть брошенной. Использованной. Выброшенной.

— ...но ты лучше этого. Через два года ты будешь благодарить их за то, что они были такими тупицами…

Его ободряющая речь не помогала.

— Я отдала им лучшие годы своей жизни, — возможно, я причитала, но надеялась, что нет.

— Нет. Ты еще даже не достигла пика своей карьеры.

Я была безутешна. Рейнер Култи говорил мне, что мои лучшие годы только впереди, но от этого я не чувствовала себя лучше.

— Тако. Остановись. Прекрати немедленно, — потребовал он серьезным тоном.

Я не могла. Я могла лишь думать о том, что Хьюстон — это то место, где я хотела быть. Это место, которое я сделала своим домом. Если бы они сначала спросили меня, не хочу ли я играть где-нибудь еще, это было бы одно, но эти тайные сделки проводились с теми игроками, от которых пытались избавиться так, чтобы они не впали в ярость.

Из моего носа текли сопли, и это заставило Немца раздраженно фыркнуть и крепче обхватить меня руками, словно он стал моим щитом от всего мира.

— Я знаю, что это моя вина, и, клянусь, я все исправлю, — пробормотал он с тем сильным акцентом, в который мне хотелось завернуться.

— Это не твоя вина, — сказала я приглушенно, прежде чем передумать. — Я нисколько об этом не жалею. Это их вина, что они такие тупые. Я всегда делала все, что они от меня хотели. Я командный игрок. Я неплохо играю. Рано прихожу на тренировку и задерживаюсь допоздна, и вот как они мне отплатили? Пытаясь отправить меня в гребаный Нью-Йорк? Где я, вероятно, никогда больше не смогу играть?

Я села, нисколько не заботясь о том, что наверняка выглядела как один гигантский беспорядок, шмыгнула носом и посмотрела на своего друга. Я чувствовала на своих плечах тяжесть сотен галактик, чувствовала, что мои мечты вот-вот ускользнут. Я понимала, что слишком драматизирую, но вот это все было уже чересчур.

— Что же мне теперь делать? — спросила я, будто у него были на всё ответы.

Култи снова погладил мои колени. Это красивое лицо, которое изящно постарело, было серьезным, но он смотрел мне прямо в глаза, когда говорил.

— Ты будешь продолжать играть. Обещаю тебе, Сал. Я никогда не поставлю под угрозу твою карьеру.

Я шмыгнула носом и издала горловой захлебывающийся звук, мои плечи затряслись, предупреждая о новом витке слез.

Немец покачал головой.

— Нет. Больше не надо. Я тебя не подведу, а теперь перестань плакать. Мне от этого тошно.

Это было почти смешно. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони, и он нахмурился, потянувшись назад, чтобы вытащить несколько кусочков туалетной бумаги из рулона, прежде чем передать их мне.

— Держи себя в руках, — приказал он.

Я чуть не рассмеялась. Шмыгнула носом и вытерла лицо салфеткой, которую он мне дал.

— Ты не можешь приказать мне «держать себя в руках», это так не работает.

— Ты должна делать то, что я говорю, — сказал он, выхватывая у меня салфетку и хмуро вытирая мои щеки чуть сильнее, чем это было необходимо.

Я выдавила слабую, жалкую улыбку.

— Кто это сказал?

Он встретился со мной взглядом.

— Я сказал.

Я плотно сжала губы.

— Это удобно.

Култи потянулся назад и схватил еще туалетной бумаги.

— Ты в полном беспорядке, — сказал он, продолжая вытирать меня. — Я не считал тебя плаксой.

— А я и не плакса. — Я попыталась вырвать у него салфетку, но он держал руку вне моей досягаемости. Я потянулась, и он легко выдернул свою руку из моей хватки. — Я могу вытереть свое собственное лицо.

Он шлепнул меня по руке.

— Я не делаю то, чего не хочу, — проворчал он, возвращаясь к моему лицу.

— Знаешь, мир не вращается вокруг того, что ты хочешь или не хочешь делать, — сказала я, когда он слишком сильно потер мой нос, заставив меня поморщиться.

— Прости, — извинился он. — Я к этому не привык.

— Тебе никогда раньше не приходилось вытирать девичье лицо?

Немец отодвинулся, чтобы посмотреть на свою работу.

— Никогда.

Я глубоко вздохнула, успокоенная его признанием.

— В таком случае, спасибо за оказанную честь.

Култи ничего не сказал, вместо этого прижал ладони к моим щекам и откинул мою голову назад. Никогда еще я так остро не осознавала, что не накрашена и ужасно выгляжу, как сейчас. Мужчина, который встречался с супермоделями, актрисами и, вероятно, с целой кучей шлюх, не стал комментировать ни мои веснушки, ни мешки под глазами, ни шрамы.

Наконец, он опустил руки и похлопал меня по бедрам с долгим, глубоким выдохом.

— Пойдем вниз.

— Я приду через минуту, — сказала я.

Раздраженно вздохнув, он взял меня за руки и поднял на ноги.

— Нет. Ты в порядке.

— Рей, серьезно, дай мне минутку. — Я подогнула колени, чтобы он не смог тащить меня за собой.

Одним рывком он потянул меня вперед.

— Чтобы ты могла еще больше поплакать? Нет. Пойдем. У меня есть кофе, который ты любишь.

Я шмыгнула носом, а он в ответ бросил на меня злобный взгляд. Чего я вообще пыталась с ним спорить?