— Ты властный засранец, ты знаешь это? — спросила я, позволяя ему вывести себя из темной ванной.

— Ты заноза в заднице, ты знаешь это? — отбил он в ответ.

Я фыркнула, когда мы спускались по лестнице один за другим.

— Я использовала те же самые слова, чтобы описать тебя Францу, приятель.

Немец обернулся и посмотрел на меня через плечо.

— Значит, у нас есть еще кое-что общее.

— Ха. Мечтай.

У него вырвался смешок, но он больше не спорил. Франца мы нашли на кухне, он сидел на табурете и смотрел в телефон. Он поднял взгляд и тут же нахмурился.

— Я в порядке, — сказала я, прежде чем он успел что-то спросить. — Честно, я просто отреагировала как ребенок. — Даже эти слова в оправдание ничуть не уменьшали боль от стрелы разочарования, что попала прямо в мое сердце. Они собираются продать меня.

Но где-то в глубине моей души голос Култи напомнил мне, что это только если я позволю им.

Охренеть.

— Я не хотел тебя расстраивать, — быстро вмешался Франц. — Пожалуйста, прости меня.

— Нет, нет. Мне нечего прощать. Спасибо, что рассказал. Я просто чувствую себя немного подавленной и потрясенной. Наверное, я плохо справляюсь с такими вещами. — Они оба посмотрели на меня непонимающе из-за моего выбора слов. — Я не люблю проигрывать, а сейчас чувствую, что проигрываю, — объяснила я.

Наконец, они оба понимающе кивнули.

Култи толкнул меня в плечо, разговаривая обо мне с Францем.

— Составь список женских команд, которые ты знаешь.

— Подожди. Я даже не знаю, что буду делать, — сказала я, внезапно снова запаниковав при мысли о том, чтобы уехать куда-нибудь еще дальше, чем Нью-Йорк.

Господи.

Европа? Неужели я действительно думала об этом? Я закатила истерику по поводу Нью-Йорка, но подумывала о переезде в долбаную Европу?

— Ты хочешь остаться здесь, с этими людьми? — спросил Култи, едва сдерживаясь, чтобы не показать, что он не может в это поверить. — Не все заслуживают твоей преданности.

Он был прав, конечно, несмотря на эгоистичный подход к вопросу.

— У меня еще есть год по контракту.

— Слишком многое может случиться за год, Сал. Ты можешь снова порвать свои связки, сломать ногу, спускаясь по лестнице... что угодно.

Култи — 2, Сал — 0. Он снова оказался прав. Все может случиться. Через восемь месяцев мне исполнится двадцать восемь, и, если мне действительно повезет, и мое тело выдержит, моей карьере, возможно, осталось три или четыре года. А может, и больше. Может быть. Я не хотела возлагать слишком много надежд на большее — это мое колено и лодыжка будут принимать решение, и я мало что могла сделать, чтобы изменить их мнение, когда они решат, что с них хватит.

Так что.

Европа? Нью-Йорк был ближе. С другой стороны, Нью-Йорк был решением, которое приняли без меня, и я не была его фанаткой, ни разу не фанаткой. Я не хотела там играть, и главным образом это произошло, потому что Кордеро был зол на меня. Но в любом случае, кого я, черт возьми, знаю в Европе?

Неужели я действительно использую отсутствие знакомств как предлог, чтобы остаться в США, когда этот выбор заставит меня играть рядом с женщиной, которая сделает все возможное, чтобы разрушить мою карьеру? Был ли у меня вообще выбор?

Чувство нерешительности, казалось, наполнило мою грудь, и мне стало стыдно. Неужели я позволю страху взять надо мной верх и оставить меня там, где я не буду счастлива? Оставить меня в организации, которая, очевидно, больше меня не хотела, потому что я дружила со своим тренером?

Насколько это было бы чертовски глупо? Если бы двадцатидвухлетняя помешанная на карьере Сал Касильяс услышала меня сейчас, она бы надрала мою двадцатисемилетнюю задницу за то, что я веду себя как тряпка.

Крошечная часть меня понимала, что мне пока не нужно торопиться с решением. До конца сезона оставалось еще четыре игры, и, если мы выйдем в четвертьфинал — когда мы выйдем в четвертьфинал — останется еще несколько игр. У меня было время, немного, но все же.

«Носки Большой Девочки надеты», — подумала я.

Пошли они. Не было никакого другого решения. Я была бы идиоткой, если бы осталась в Первой Женской Лиге и отдала бы кому-то, кто не имел лучших намерений, ключ к моему будущему. Разве не так? Что бы мне сказали папа или Эрик?

Мне потребовалась всего секунда, чтобы понять, что они скажут «убирайся оттуда к черту».

— Ты прав, — сказала я и выпрямила спину. — Мне нечего терять, даже если ничего не получится.

Я не видела, как Култи закатил глаза.

— Составь список команд, с которыми ты знаком, — сказал он Францу.

Это требование мгновенно заставило меня задуматься.

— Подожди. Я не хочу попасть в команду, потому что ты просишь кого-то об одолжении. Скажите мне названия команд, в которые, по вашему мнению, я могла бы подойти, и я поговорю со своим агентом о том, что она может сделать.

Я не упустила из виду, как они переглянулись.

— Я серьезно. Мне не нужно, чтобы меня взяли по неправильным причинам. Я хочу пойти туда, где я нужна или, по крайней мере, желанна. — Потому что это была правда. Я не достигла того, где была, воспользовавшись именем моего деда или брата. Я слишком усердно работала, чтобы не попасть впросак, как сейчас, и не собиралась позволить этому случиться снова.

Они снова обменялись взглядами.

— Я не шучу. Особенно ты, Пумперникель, обещай мне, что не заплатишь кому-нибудь, чтобы меня взяли. — Я съежилась, осознав, что сказала, и виновато улыбнулась Францу. — Это шутка, клянусь. Я ничего не имею против немцев.

— Я не обижен.

Култи ничего не пообещал.

Я ткнула его локтем в ребро.

— Рей, обещай мне.

На этот раз я заметила, как он закатил глаза.

— Прекрасно.

— Это не похоже на обещание.

— Я обещаю, schnecke, — проворчал он.

Я точно уловила легкую улыбку, появившуюся на лице Франца, когда он услышал прозвище, которым меня назвал Култи. Впервые он назвал меня так в присутствии кого-то, и улыбка Франца говорила о том, что это не могло означать ничего плохого. По крайней мере, я была почти уверена в этом.

— Ты уверена, что это то, чего ты хочешь? — серьезно спросил Немец, слегка напоминая о том, как он впал в яростный гнев, когда я впервые упомянула идею Франца о том, чтобы я играла за границей. Теперь он был полностью сосредоточен и спокоен. Он выглядел готовым кого-нибудь убить.

Я бы солгала, если бы сказала, что не испытывала ни малейшего страха. Дело в том, что, либо я позволю своему страху перед неизвестным сделать меня жертвой, либо возьму под контроль свою карьеру.

На самом деле, выбора не было.

Вы не можете жить своими мечтаниями, ожидая, пока кто-то придет и оценит вас по достоинству.

Или просто уперто держаться за них, стараясь изо всех сил, когда другие пытаются отнять их у вас.

Я решительно кивнула своему другу.

— Я уверена.

Я зевала каждые две минуты, когда Култи, наконец, взглянул на меня через стол, за которым мы играли в покер. Я не рассмеялась, когда он вытащил карты и спросил, не хотим ли мы поиграть, но я хотела.

— Перестань так на меня смотреть. Я поеду домой, пока не заснула, — сказала я, отодвигая стул от стола.

— Вызови такси.

— Нет. Я могу доехать до дома. Я живу достаточно близко, все будет хорошо. — Прежде чем он успел возразить, я наклонилась и обняла Франца — человека, который выиграл обе партии. — Спасибо, что пришел сегодня в лагерь, и спасибо за помощь со всем остальным.

— Дай мне знать, как только получишь новости от команды. Я могу помочь тебе сузить круг поисков, — сказал он, ласково похлопывая меня по спине. — У тебя все еще есть мои контакты?

— Да. — Я отстранилась от него. — Я обязательно дам тебе знать, если что-нибудь услышу.

— Ты идиотка. Ты так и сделаешь, — вставил Сарделька, вставая.

— Не знаю, как я прожила всю свою жизнь без тебя и твоих добрых, ободряющих слов. Действительно. Просто чудо, что я продержалась так долго.

Култи, как обычно, хмурился, но уголки его рта приподнялись, когда он схватил меня сзади за шею своей широкой ладонью и развернул лицом к дверному проему.

— Я никогда не встречал никого, кто нуждался бы во мне меньше, чем ты.

По тому, как он это сказал, я не была уверена, комплимент это или нет, поэтому не стала комментировать. Я просто толкнула его плечом.

— Спасибо, что пригласил меня сегодня.

Он кивнул, и мы пошли по дорожке, ведущей к моей машине. Когда мы остановились у водительской двери, он положил одну руку на нее, а другую на мое плечо.

— Я постараюсь загладить свою вину.

— Тебе не нужно ничего делать. Это не твоя вина. Я знала, что делаю. Пока ты не забудешь, что я существую после того, как закончится сезон, тебе не о чем будет сожалеть, хорошо? — сказала я, хотя маленькая часть внутри меня все еще была расстроена и немного подавлена всем этим.

Култи склонил голову набок.

— Ты думаешь, я могу забыть о тебе?

— Нет... Ну, я не знаю. Ты не так давно меня знаешь. Я уверена, что у тебя есть... — Я чуть не сказала «куча друзей», но когда этот парень давал мне понять, что у него много друзей? Никогда. Ни разу. — Я уверена, что у тебя дома полно развлечений. Я не имела в виду ничего плохого. Я просто знаю, что жизнь иногда мешает дружбе.

— Я не трачу время на пустяки, Сал. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Волосы у меня на затылке встали дыбом, и я хрипло ответила:

— Вроде того. — Он не стал бы тратить свое время на меня и не стал бы моим другом, если бы я ему не нравилась.

Он открыл рот и тут же закрыл его. Немец хотел что-то сказать, это было видно по его лицу. Он с трудом сглотнул, и на его лице появилось непроницаемое выражение, заставившее меня невероятно остро осознать всё: теплую летнюю ночь, потемневшее небо без звезд, то, как его кожа пахла едва уловимо сладким. Его пальцы сжались вокруг меня, большие пальцы впились в то место, где мое плечо соединялось с ключицей.

Я видела его лицо сотни раз, и мне казалось, что этого никогда не будет достаточно. После того, как преодолела свое увлечение им, я представляла себя с кем-то, кто работал на себя, мужчиной, на которого можно положиться, с золотыми руками, тихий, честный и милый. Возможно, механик. Мне нужен был кто-то, кто придет домой, немного грязный, немного потный и способный все исправить. Я представила себе ответственного, надежного парня. Я не была уверена, откуда у меня взялась эта фантазия, но она застряла во мне. Адам, мой бывший, в основном был таким. Он был строительным генеральным подрядчиком, прямо из любовного романа — невероятно красивый и милый. Сначала я даже сомневалась, что он настоящий.