Глава 18

Кайм

Мы продвигаемся все глубже и глубже в систему пещер, следуя вдоль холодных каменных стен по туннелю, который попеременно сужается, а затем становится невероятно широким. Мы пересекаем тонкие ручьи и огибаем темные бездонные бассейны. Время от времени я замечаю человеческий череп и груду старых костей, покрытых обрывками разлагающейся ткани; останки какого-то несчастного путника, заблудившегося в темноте.

Я благодарен, что Амали не обладает моим зрением, усиленным соком Утренней Зари, потому что она и так достаточно обеспокоена.

Она сохраняет ледяное молчание, напрягаясь каждый раз, когда моя рука касается ее руки или бедра. Обычно я не против тишины, но это похоже на небольшое противостояние.

Через какое-то время я раскололся первым.

Меня гложет любопытство, и я хочу снова услышать ее голос.

— На что это было похоже?

Некоторое время она молчит, но затем смягчается.

— Что именно?

— Жить во дворце со всей этой чокнутой знатью?

Она застывает… затем с горечью фыркает.

— У меня не было возможности осмотреть дворец. Наложницы Хоргуса — заключенные во дворце. Они намеренно держали меня в неведении и подвешенном состоянии. Изо дня в день я пребывала в страхе, не зная, что будет дальше. — Внешне Амали спокойна, но голос слегка дрожит, выдавая глубину ее гнева.

Мысль о том, что ее держат в плену эти мидрийские придурки во дворце…

Мне не нравится.

— Они тебя обижали? — тихо спрашиваю я, прекрасно зная, что мидриане хорошо разбираются в разных видах наказаний и пыток.

— Почему это так важно для тебя? Ты не сможешь изменить то, что уже случилось.

— Мне нужно знать, — тихо говорю я.

Что это за чувство — это жгучее любопытство, которое зарождается во мне, эта почти ярость, которая угрожает лишить меня всякой логики?

Мне нужно знать.

С ее губ срывается низкий полузадушенный звук — приглушенный вскрик страха, отчаяния и ярости. Никогда раньше не слышал подобного, и от этого мне хочется убить каждого подонка, который прикасался к ней.

Мне хочется найти способ полностью остановить время, чтобы убить их всех.

Я вырву сердце их проклятой империи.

— Конечно, они причинили мне боль. — Она невесело смеется. Ее голос — это навязчивое эхо, отражающееся от холодных каменных стен. — Это мидрийские аристократы. Для них все дело в силе. Должна сказать, что они эксперты в том, как причинить боль, не оставив следов. Они умеют пытать обещанием удовольствия. Тот факт, что сначала испытываешь удовольствие, сам по себе является пыткой, потому что не следует этого делать, так как на самом деле ты этого не хочешь. Они низводят тебя до не более чем объекта, чего-то менее человечного. Я не буду говорить о том, что они делали со мной, Кайм, но просто знаю, что на третью ночь моего пребывания там было достаточно, чтобы заставить меня захотеть убить их так называемого бога-императора. Через некоторое время я стала одержимой. Не могла думать ни о чем другом.

Что-то внутри меня смягчается. Возможно, это потому что я слишком хорошо знаю чувство, которое она описывает. После того, как Преподобный попытался убить меня, я ничего не хотел, кроме как уничтожить Великого магистра.

У меня не было шанса. Время забрало его у меня. В конце концов, годы настигли Великого магистра Темекина Элентхолла Черная Рука, когда-то самого смертоносного и страшного человека в Таламассе.

Когда я узнал о его смерти, то ничего не почувствовал.

Даже разочарования, что его убил не я.

— Ты удовлетворена тем, что Хоргус мертв? — с любопытством спрашиваю я. — Твое желание мести утолено, или все еще думаешь о тех, кто мучил тебя во дворце?

Позволь мне убить их за тебя.

Семя этой мысли укоренилось в моем сознании. Заманчиво, но я сопротивляюсь.

Я не убиваю из чистой мести, если мне не заплатят.

— Кайм, — мягко говорит она, и звук ее голоса вызывает приятную дрожь. — Я усвоила урок о слепой мести. Если я переживу это... если мои люди выживут, то это будет ответом больше, чем месть.

Ах? Теперь мне искренне любопытно.

— Что ты будешь делать?

— Я еще не знаю. Но что-нибудь сделаю. Лучше умру, чем снова попаду под их милость.

— Ты не умрешь.

— Что ж, теперь это полностью зависит от тебя. — Она начинает дрожать. Облако громко фыркает, как бы показывая свое неодобрение.

— Тебе холодно, — ворчу я.

Амали холодно. Она отважно пытается скрыть свой дискомфорт, но ее страдания очевидны. Внезапное падение температуры опасно для нее, и чем глубже мы войдем в пещеру, тем хуже станет. Река, которая течет под землей, берет свое начало от ледника. Чем дальше на север, тем холоднее будет.

Я останавливаю Облако.

— Что ты делаешь?

— Твоя одежда мокрая. Тебе нужно согреться.

— Эт-то то, что я пытаюсь делать, — кивает она, хотя ее дрожь усиливается.

— Мне следовало уделить тебе больше внимания.

— Я могу мириться с чувством холода. Моя одежда со временем высохнет. Я не хочу нас тормозить

— Не будь такой упрямой, — упрекаю я, водя руками вверх и вниз по ее замерзающим бедрам. Она такая же холодная, как я.

Сейчас более чем когда-либо я хотел бы дать ей немного своего тепла, но мне нечем поделиться.

На самом деле я, вероятно, черпал ее тепло, как адский сангвизу. Я проклинаю свою странную склонность мерзнуть после использования своей силы.

Прямо сейчас я холодный и немного возбужденный.

Как это вообще возможно?

— Снимай одежду, — бормочу я.

— Что?..

— Снимай, — приказываю я. И снимаю рубашку. — Ты наденешь мою. Сними шаль, рубашку и леггинсы. — Я заставляю себя говорить мягко, объясняя логику своих приказов. Обычно никогда никому не объясняюсь, но теперь я должен ее успокоить. — Если ты не снимешь мокрую одежду, влага заберет оставшееся тепло из твоего тела по мере испарения. Лучше надеть что-нибудь сухое.

— Ох. — Она колеблется на мгновение, затем быстро срывает шаль, покрывающую ее великолепные волосы, и мокрую тунику. Я заменяю ее своей, натягивая одежду на ее тонкие руки и нежные плечи, и по пышной плоти ее груди. Мои пальцы касаются нежного бугорка. И почувствовал крошечный кусочек металла.

Ах. Все правильно. Ее соски проколоты. Я помню, как видел эти крошечные золотые кольца в ту ночь, когда раздевал ее холодное, бессознательное тело. В то время я не особо об этом думал — это был просто еще один странный мидрийский обычай, навязанный ей, — но теперь я очарован.

Крошечные золотые кольца — символ мидрианского подчинения, и я нахожу их очень возбуждающими.

Меня охватывает будоражащий трепет.

О, что я могу с ней сделать. Я обычно не упиваюсь такими мыслями, но с ней все по-другому. Я чувствую, насколько она отзывчива. Ее нежные соски уже затвердели. Я хочу погладить их, но в этот момент она взвивается в седле и натягивает мою рубашку до самых бедер, тщетно пытаясь сохранить скромность.

— С-спасибо, — болтает она, демонстративно игнорируя мои прикосновения.

Она прижимает руки к своему телу и пытается согреться, потирая бока.

Терпи, глупец.

У меня не должно быть таких плотских мыслей, пока она замерзла и страдает.

Наконец-то, Амали теперь высохла и тепло одета… ну, во всяком случае, ее верхняя половина. На ней моя туника, и вид ее в моей собственной одежде заставляет меня чувствовать себя собственником.

Часть меня рада, что пятна крови на рубашке скрыты темнотой. Кровь давно высохла, но я буду рад, когда смогу постирать одежду.

Даже наемные убийцы не любят путешествовать грязными.

Но этого недостаточно.

Амали все еще дрожит.

— Наклонись к шее Облака. Обними его.

Без слов она подчиняется. У нее нет выбора. Я провожу руками в перчатках по ее бедрам. Ее мокрые лосины холодные. Слишком холодные.

— Ты должна снять их.

— Но под ними ничего нет.

— Я знаю. Не волнуйся. Нет ничего, что я раньше не видел. И не планирую сейчас воспользоваться тобой, Амали.

— Ох. — Она холодная и дрожащая, но мне кажется,

я заметил в ее голосе нотку разочарования?

Ее явно смущает наше маленькое затруднительное положение.

Хм. Эта женщина тигландер теперь проявляет ко мне интерес? К моему холодному, странному телу? Ее не отталкивают руки убийцы. Она не уклоняется от моих прикосновений.

Она знает, на что я способен, но не боится меня.

Я никогда в жизни не встречал такой женщины.

Мой член немного напрягается, и в груди вспыхивает искра тепла.

Я сопротивляюсь внезапному желанию сорвать с ее тела леггинсы. Как и искушению провести руками по ее голой коже. Учитывая насколько я сейчас холодный, мне, наверное, не стоит к ней прикасаться.

Я соскальзываю из седла и прыгаю на землю, резко выдыхая, когда тепло распространяется через грудь и вниз к животу… и члену.

Если бы она не была близка к переохлаждению... если бы у нас не было плотного графика...

Я стискиваю зубы.

Потом.

Я займусь этим позже.

Я достаю рюкзак, который привязан к седлу Облака. Роюсь внутри и нахожу сверток ткани, зажигательный патрон и кремень. Затем беру обломок коряги и обматываю его тряпочкой, получая грубый факел.

Стуча зубами, Амали неловко ерзает.

— Ч-что, черт возьми, ты делаешь сейчас, Кайм?

— Терпение, — бормочу я и вкладываю поводья Облака в ее пальцы. — Подержи его немного.

Ударяю по кремню. Искра попадает на сальник, и мой грубый факел оживает.

Амали смотрит вверх и вздыхает, когда свет заливает огромное пространство.

Серый камень словно парит высоко над нашими головами, образуя огромный потолок, украшенный длинными сталактитами и сверкающими кристаллами. Это напоминает мне древние храмы на другой стороне хребта Таламасса. Построенные для поклонения давно забытым богам, они по-прежнему невероятно величественны, хотя и рассыпаются в прах.

Вдалеке я слышу мерный хлюп капающей воды — звук, который был здесь тысячи зим и, вероятно, останется, когда мы все умрем и уйдем, а мидрийская империя давно развалится в прах.

Даже я замолкаю, восхищенный величием пещеры. Мной овладевает странная умиротворенность. Мне всегда нравилось путешествовать по этим тихим древним местам. Нравится ходить через подземелье. Почему-то мне здесь комфортно.