15

Лейтенант Тель несколько раз обошел вокруг письменного стола, стоявшего в кабинете. Задержался у окна, посмотрел на затянутое серыми тучами небо. Тучи висели низко, и лишь временами между ними появлялись просветы, сквозь которые пробивались солнечные лучи. Робко скользнув по казарменным крышам, они снова исчезали. В другой раз лейтенант, возможно, подумал бы: «Вот и солнышко! Значит, весна не за горами! Если такая погода продержится несколько дней, дивизионные учения не будут очень трудными».

Однако сейчас лейтенант думал не об этом. Настроение у него было отвратительное.

«У тебя плохое настроение? Тогда подумай, отчего оно плохое, и постарайся изменить его. Но изменить его невозможно, — вздохнул он. — Обе причины, которые так угнетают меня, находятся вне моей власти: Елена вовремя не вернулась из своей поездки, а Якоб Тесен больше не хочет ждать…

А впрочем, твоя идея, отец, была хороша, и звучала она весьма убедительно. Только успеха пока что, к сожалению, не видно. А рапорт унтер-офицера все еще лежит на моем письменном столе, прямо у меня под носом: «Я, унтер-офицер Якоб Тесен, прошу…» Да, слишком долго он лежит здесь! Его давно следовало бы передать комбату майору Брайтфельду или даже командиру полка. Твои наставления, отец, не могут помочь мне!»

— Было это весной сорок второго года в одном из лагерей для немецких военнопленных под Иваново, — начал свой рассказ отец. — С момента зимнего наступления Красной Армии прошло уже много времени, но в рядах антифашистов все еще царило приподнятое настроение. Оно и понятно: ведь под Москвой фашистам впервые был нанесен такой серьезный удар, что им пришлось удирать. В один из весенних дней я получил задание поехать в Иваново, неподалеку от которого размещался лагерь для военнопленных, чтобы провести среди них разъяснительную работу. «Дело нехитрое, — думал я, — особенно после такого военного успеха наших советских друзей!» Это был один из временных лагерей начального периода войны, предназначенный для размещения небольшой партии пленных. Позднее, когда количество военнопленных достигло нескольких сотен тысяч, лагеря стали более крупными. Во всяком случае помещение, в которое меня привели, оказалось простым бараком, по-видимому, прежде там было зернохранилище, а поскольку зерна для хранения в ту пору уже не было, оно пустовало. В бараке были крошечные окошки, заделанные вместо стекол деревянной дранкой. В некоторых окнах, правда, дранку уже вынули, так как погода становилась с каждым днем теплее. Весна в тех местах всегда начинается неожиданно и проходит быстро. На деревянных скамейках, на грубо сколоченных нарах и прямо на полу сидели пленные, мои земляки, На их лицах уже не было той растерянности, которую можно было видеть у них в первые дни плена. Теперь они уже знали, что с ними ничего плохого не сделают, что полоса невезения для них кончилась и теперь им уже ничего не грозит. Самое большее, что их может ожидать в стране, западные районы которой они разграбили и опустошили, это работа по восстановлению. Поэтому настроение у военнопленных снова поднялось. Угрызений совести или раскаяния они не чувствовали, вместо этого — только надменность, презрение и холодность. Они вновь как бы превратились в маленькую расу господ. Мною овладели сомнения: удастся ли мне повлиять на них, убедить в закономерности поражения фашистской армии под Москвой? В довершение всего, сынок, Красная Армия в тот момент вновь отошла по направлению к Дону. Однако, несмотря на все это, я начал говорить. Слова мои были встречены ледяным молчанием. Потом из рядов военнопленных под одобрительный гул голосов раздались выкрики: «Подлец! Предатель! Бездомный бродяга, тебя ждет сук и просмоленная веревка!..» «Черт побери, — подумал я, — и зачем только я согласился приехать сюда и беседовать с ними?! Они же неисправимы!» В тот момент мне хотелось удрать куда-нибудь, все равно куда: на фронт или к партизанам. Короче, я уже был готов отказаться от своей миссии, как вдруг прямо перед собой заметил бледного небритого молодого человека, сидевшего на полу. Он приставил левую руку к уху, словно боялся пропустить хоть одно мое слово. Глаза у него были широко раскрыты, и их взгляд выражал нечто похожее на заинтересованность. «Теперь я буду продолжать, хотя бы для него одного», — мысленно решил я. И выдержал до конца. Каждый раз, когда мне казалось, что слова мои звучат неубедительно, я смотрел на лицо молодого человека. Оно вселяло в меня уверенность…

— Ну и какова же мораль этой истории? — спросил Тель у отца.

— Рассказывая ее тебе, я думаю о твоем унтер-офицере. Ему сейчас кажется, что все в роте настроены против него. Но если бы в его экипаже нашелся один человек, который…

— Я тебя понял, отец, — сказал сын. — Кстати, что за человек был тот твой внимательный солдат?

— Ах, — улыбнулся полковник, — мой внимательный слушатель оказался почти совсем глухим: его контузило под Волоколамском, однако об этом я узнал много позже, А кстати, многие из тех военнопленных стали впоследствии совершенно порядочными людьми…

После возвращения из отпуска в часть лейтенант Тель как-то подумал: «А может, в рассказе отца заложен более глубокий смысл? Почему бы мне не попробовать? Только кто же из тех, кто живет в комнате Тесена, найдет в себе достаточно сил, чтобы поддержать унтер-офицера Тесена?»

На следующее утро согласно распорядку дня личный состав работал по обслуживанию танковой техники. Ворота парка боевых машин были распахнуты настежь, и танки один за другим, съехав с моечной площадки, останавливались на широкой бетонной площадке перед воротами. Со стальных исполинов струйками стекала вода.

Лейтенант сидел в сторонке на штабеле пустых ящиков из-под снарядов и наблюдал за работой экипажей.

Якоб Тесен, командир второго танка, сидел на танковой башне, свесив ноги в командирский люк. В руках он держал инструкцию: по-видимому, еще раз хотел проверить порядок осмотра деталей.

Лейтенанту Телю такое рвение показалось несколько нелогичным: с одной стороны, рапорт о переводе, с другой — такая добросовестность унтер-офицера.

«Вид у него такой, как будто он вовсе и не собирается уходить от нас», — подумал Тель.

Впереди из водительского люка выглянул ефрейтор Бергеман. Рядовые Петцинг и Штриглер сновали вокруг танка: они смазывали траки.

«Штриглер! — решил вдруг лейтенант. — Малый он интеллигентный, с него, пожалуй, и стоит начать…»

«И вот опять неудача, — думал Тель, стоя у окна своего кабинета. — Может, я оказался слишком нетерпеливым и потому грубым?»

Он попробовал восстановить в своей памяти разговор с рядовым Штриглером, который состоялся там же, в танковом парке. Тель напомнил рядовому о том, что тот имеет законченное среднее образование:

— Вы же имеете аттестат зрелости! Вы кое-чему уже научились, чему другие не смогут научиться из-за отсутствия у них способностей и возможностей: например, решать дифференциальные уравнения, разбираться в химических соединениях, безошибочно классифицировать животных по группам… Вы, наверное, знаете монолог Доктора Фауста, в котором тот говорит о свободном народе, живущем на свободной земле; вы знакомы также с маленькой, но известной всему прогрессивному миру брошюрой, которая начинается словами: «Призрак бродит по Европе…» Короче говоря, своими знаниями вы превосходите любого в нашей роте…

И тут рядовой Штриглер перебил его.

— Зачем вы, собственно говоря, мне все это перечисляете? — напрямик спросил он.

— Да потому, что вы меня разочаровываете, — ответил Тель. — Вы как-то ни во что не желаете вмешиваться.

— Возможно, — последовал лаконичный ответ.

— Скажите, как вы понимаете слова «быть личностью»? — И, поскольку Штриглер не отвечал, продолжал: — Быть личностью — это значит непрерывно работать над собой, бороться за свои убеждения, опираясь на общественные критерии, и действовать согласно этим критериям, действовать сознательно, целеустремленно, диалектически! Вот, собственно говоря, что мне хотелось бы найти в вас…

— Не каждому дано такое. — Штриглер пожал плечами.

— Эх вы! — с упреком воскликнул Тель. — И почему только вы такой… — «Только бы сейчас не обидеть парня», — подумал лейтенант про себя и быстро исправился: — Почему вы так?..

«Вот с какого вопроса следовало бы начинать с ним разговор, — подумал Тель, — а он на нем оборвался».

Штриглер стоял возле штабеля пустых ящиков из-под снарядов и, держа в руках промасленную ветошь, с застывшим выражением лица смотрел на затянутое тучами небо.

«Ну и взгляд у него! — мелькнуло у Теля в голове. — Сейчас он похож на мученика, которого хотят лишить веры. Как можно стать таким человеком, окончив нашу среднюю школу? Это же черт знает что такое! На аргументы можно отвечать контраргументами, можно выговориться до конца и прийти, наконец, к взаимопониманию. А этот только глазеет да молчит в течение долгого времени… Он, пожалуй, может промолчать так полдня. С таким человеком говорить нелегко…»

Мысленно он опять обратился к отцу:

«Так вот, отец, твой рассказ был хорош, мораль его ясна. И все же результатов не последовало. Уговорить Штриглера мне не удалось, и, следовательно, на стороне Якоба Тесена никого не будет. А сам унтер-офицер с полным правом потребует, чтобы его рапорт о переводе был наконец рассмотрен…»