19

Письмо Софи на шестнадцати страницах. Она писала о лагере, о красоте острова Рюген, о чудесной погоде и о детях. Она рассказывала о веселых происшествиях, о романтике лагерной жизни, как заправский репортер.

После отдыха с детьми она, к сожалению, должна ехать на курсы, читал я дальше. А оставшиеся две недели собирается провести у родителей в Тюрингии. Ей хотелось немного отдохнуть, почитать, походить в театр и на концерты…

Я несколько раз перечитывал письмо в надежде найти хотя бы намек на симпатию, но каждый раз, дочитав письмо до конца, где стояло скромное «Софи», я убеждался, что надеялся напрасно.

После письма Софи я много дней не находил себе места. «А чего ты ждал, — спрашивал я себя, — уж не вообразил ли ты, что она объяснится тебе в любви? С какой стати? Она учительница, любящая свою профессию, а ты солдат, случайно попавший в ее школу; там вы познакомились, подружились… Значит, только дружба?»

Я ответил ей довольно сухо. И мое письмо не было таким длинным.

С того времени я стал очень молчаливым.

Однажды меня встретил Петер Хоф. Он все еще замещал секретаря ССНМ нашей батареи, поэтому в последнее время мы встречались очень редко.

— Через три недели опять начнется, — сказал мне Петер.

— Ты имеешь в виду занятия в школе?

— Да.

— Я с нетерпением жду того дня, когда наконец смогу снова работать с детьми, — ответил я.

— Капитан Кернер на последнем совещании партгруппы отметил твою работу в школе. — Петер Хоф немного помолчал, потом вдруг сказал: — Бюро ССНМ отменило прежнее решение о твоей работе в школе.

— Что?! — воскликнул я. — Вы меня туда больше не пустите?

Петер Хоф рассмеялся.

— Ну что ты надо мной потешаешься! — напустился я на него. — Так и знай: если вы меня больше не пустите к детям, я сам буду ходить в школу каждый четверг вечером. Если понадобится, использую увольнительную и даже отпуск!

— Напрасно волнуешься.

— Да?.. — спросил я недоверчиво. — А что вы задумали?

— Мы решили расширить твои обязанности: ты будешь осуществлять связь между Народной армией и всей средней школой поселка Три Ели. Согласен?

— Согласен, — сказал я, приходя в себя, — если справлюсь.

— Попробуй. А если будет нужна помощь, приходи ко мне. Но ты, конечно, и сам справишься, хотя ответственности будет больше. Ты станешь, так сказать, почетным пионервожатым школы.

Это известие ободрило меня, и я уже начал потихоньку строить планы, как начать работу. В заключение Петер Хоф сказал:

— Фред, одно небольшое замечание: у тебя со службой не все в порядке. Унтер-офицер Виденхёфт, как командир орудия, отчитывался о работе на партгруппе. Часто упоминал твое имя. По его словам, ты стал заниматься ниже своих возможностей…

— Немного есть. Просто цепь глупых случайностей.

— Я так и думал. Но все же постарайся взять себя в руки.

Итак, мне осталось ждать случая, где я мог бы проявить себя. И через несколько дней после разговора с Петером Хофом такой случай представился.

Нам предстояли ночные занятия. Примерно в полночь нас посадили в закрытый грузовик. Какое-то время, минут сорок пять, мы куда-то ехали, сворачивая то налево, то направо. Когда грузовик остановился и нам приказали сойти, мы оказались в глухом лесу.

Ночь была теплая и очень темная — хоть глаз выколи. Сложив вещевые мешки и автоматы под деревом, мы легли на траву и стали ждать другие отделения, которые вот-вот должны были подъехать.

— Сумеем ли мы отсюда выйти? — услышал я голос Пауля Кольбе.

— Мы же не в дремучем лесу, — возразил я, — как-нибудь найдем дорогу.

— Но, надеюсь, ту, что нужно, дорогой Беренмейер, — издевался Шлавинский. — Во всяком случае, я вряд ли доверился бы тебе.

— Пока мы ехали, я, глядя в щелку брезента, старался запомнить дорогу, но мы так часто поворачивали, что скоро я перестал ориентироваться, — заметил Дач.

— Товарищ унтер-офицер, а вы догадываетесь, куда нас привезли? — спросил Руди Эрмиш.

— Нет, — ответил унтер-офицер Виденхёфт. — Я тоже не знаю, где мы находимся.

— В каком же направлении нам двигаться? — произнес Пауль Кольбе.

— Думаю, в том. — Руди Эрмиш посветил карманным фонариком в направлении, куда уехал доставивший нас грузовик, чтобы привезти остальные расчеты.

— Будем держаться правее, — объявил унтер-офицер Виденхёфт. Я видел, как он осветил свой компас. Несколько секунд все молчали. — Да, правее, на северо-восток!

— Но почему именно на северо-восток? — спросил Дач.

— Здесь очень сухо и, кроме того, густой лес. Такая местность может быть расположена южнее и западнее нашего городка; дальше будет болото, а за ним — граница и побережье.

Мне стала ясна цель ночных занятий: мы представляли собой разведывательную группу, выполнившую особое задание в тылу противника и возвращающуюся к своим войскам — в городок Три Ели. Каждый расчет выступал самостоятельно с интервалом в десять минут.

Я лег на спину и стал смотреть вверх. На небе — ни звездочки, ни облака. Даже кроны сосен были неразличимы.

— А на звездах живут люди? — спросил вдруг Дач.

— Не думаю, — ответил Пауль Кольбе.

— А на планетах?

— Вряд ли.

— А почему?

— Я не знаю.

— Слетай туда, Малыш, — вмешался Шлавинский.

— Мне бы очень хотелось, — мечтательно произнес Дач, — хотя бы один раз. Это моя самая заветная мечта.

— Тогда тебе надо было стать космонавтом.

— Возможно, я еще им стану. Меня могли бы взять: я маленький и натренированный.

— Но тебе, Малыш, придется долго ждать.

— Это, верно. Наверняка пройдут годы, прежде чем наши ученые построят космический корабль для полетов на Марс и Венеру. Но тогда я буду слишком стар. Вот если бы я жил в Советском Союзе, тогда еще можно было бы надеяться.

— Успокойся, Малыш, — утешал его Руди Эрмиш, — может быть, тебе еще улыбнется счастье. В наше время все так быстро меняется.

— Третий расчет, на старт! — скомандовал Бранский.

Мы вскочили. Унтер-офицер Виденхёфт доложил о готовности к маршу. Пока мы, готовясь к маршу, разбирали вещевые мешки и оружие, Бранский дал нам последние указания:

— Засчитывается не только время, в которое вы уложитесь, но и то, прибудет ли отделение в полном составе.

Мы выступили.

Стало чуть светлее. Я смог различить очертания бегущих: впереди всех унтер-офицер Виденхёфт, за ним Пауль Кольбе, потом Дач и Шлавинский, замыкали строй Эрмиш и я.

Через полкилометра дорога пропала. Почва под сапогами стала мягкой. Сухой кустарник хлестал по ногам.

Однако примерно через полкилометра мы не смогли идти дальше: перед нами стоял густой молодняк.

— Проклятие! — выругался Эрмиш.

— Давайте посветим на землю, — предложил Шлавинский, — может, обнаружим следы других отделений, которые ушли раньше нас.

— Отпадает, — произнес Пауль Кольбе.

Подумав, Виденхёфт приказал свернуть влево.

Обходить мелколесье пришлось довольно долго. Мы заволновались.

— Надеюсь, мы не заблудились, — робко сказал Дач.

— Когда-нибудь выйдем на дорогу или даже к деревне, — утешил я его.

— А может быть, даже встретим человека в фуражке с надписью «Справка», как на Восточном вокзале в Берлине, — сострил Шлавинский.

Я сделал вид, что не слышал.

Наконец мы снова вышли на прежнее направление. Но дороги все еще не было. Только кустарник да вереск под ногами. К тому же местность была неровной: канавы, ямы, пни. Внезапно мы очутились у реки.

Виденхёфт осветил другой берег.

— Метров двенадцать ширины, — заявил он.

— Не Рандов ли это? — полюбопытствовал Руди Эрмиш.

— Возможно.

— Что значит «возможно»? Конечно, Рандов! — выпалил я.

— Не шуми, — вставил Шлавинский.

— Ты еще сам убедишься!

— Рандов или нет — в любом, случае нам надо перебираться на ту сторону, — прервал нашу перепалку унтер-офицер.

— Пойдемте направо вдоль берега, — предложил Шлавинский, — и мы обязательно доберемся до какого-нибудь моста.

— А вдруг моста не будет? — спросил Пауль Кольбе. — Кто знает, сколько до него идти!

— Давайте переплывем, — предложил я.

Виденхёфт был того же мнения.

— Измерьте глубину реки, — приказал он мне.

Я быстро разделся и влез в воду. Она была теплая, как парное молоко. Через три метра мне было по грудь, а еще через два пришлось плыть. На середине реки я достал дно и поднял руки. Вода доходила мне до локтей.

— Придется переправляться вплавь! — крикнул я.

Когда мы связали вещи в узлы с автоматами сверху, я спросил Эрмиша:

— Ну как, переплывешь?

— Наверно, — нерешительно произнес он. — Мы же тренировались с тобой.

— Ты на себя надеешься? Я могу тебе помочь.

— Я справлюсь, Фред, вот только вещи…

— Вещи, Руди, возьму я, сплаваю два раза.

— А ты не устанешь?

— Не волнуйся. Беренмейер плавает, как лягушка, — с усмешкой проговорил Шлавинский.

— Оставь свои шутки! — возмутился я.

Дальше мы шли по полю, потом по холмистой, заросшей кустарником местности. Уже можно было отчетливо различить деревья и лица товарищей. Я посмотрел на часы: было без десяти минут четыре.

— Нам осталось час десять минут! — воскликнул я.

Снова пошел густой лес. Обойти его было нельзя. Пришлось пробиваться. Просека. Мы сделали привал.

— Рядовой Дач, за мной, — приказал Виденхёфт, и оба пошли отыскивать дорогу.

Начало светать. Мы передохнули. Когда я встал, увидел вдалеке высоковольтную линию. Не та ли это линия, которая проходит под Рагуном, пересекая заросшую травой низину у дома Софи? Конечно, это она!

— Нам нужно идти вдоль высоковольтной линии. Она ведет прямо в Рагун. Перед Рагуном можно свернуть вправо на проселочную дорогу, ведущую в поселок Три Ели.

— Подождем, что скажет командир орудия, — заметил Пауль Кольбе.

— Он наверняка согласится со мной, — ответил я.

Но Виденхёфт решил иначе. Вернулся маленький Дач. Он указал направление, которое расходилось с моим по крайней мере на девяносто градусов.

Произошло то, чего я боялся больше всего: Шлавинский стал громко смеяться!

— Ну, ты, хитрец, что скажешь? — Он продолжал смеяться.