ГЛАВА 26. Ω

МАЛАКАЙ

Безвременье — Сады добра

Птицы.

Слышу птиц.

Я чувствовал запах цветов и дождя, хотя не ощущал самого дождя. Наоборот, я ощущал тепло от солнца и приятную прохладу травы. Легкий ветер обдувал самым свежим воздухом, каким я когда-либо дышал. Даже не открывая глаз, я знал, что меня окружает красота. Это рай. Я хотел остаться и отдохнуть, когда снова вспомнил о ней. Глаза резко открылись. Я ожидал, что солнце ослепит меня или принудит снова закрыть глаза, но все было не так. На самом деле я видел сияющую сферу, ощущал тепло от нее, но можно было смотреть, не обжигая глаз. Я просто завис в голубом небе.

Где я?

— Дома.

Знакомый голос... но я не должен его слышать, только если...

Я поднялся, поворачиваясь туда, откуда услышал голос Альфреда. И да, вот он, весь одетый в белое, стоит на коленях перед кустом и собирает ягоды. Каждый раз, как он срывал одну, на ее месте вырастала новая.

— Я умер, — прошептал я. — Это смерть, Альфред?

— Да, ты умер. Ты уже должен был привыкнуть к этому. Пойдем, у нас много работы, — ответил он, поднимаясь с земли. Я заметил, что его одежда не запачкалась. Видя его одежду, я посмотрел на свою, но на мне все еще была больничная форма, которую мне выдали. Он передал мне одну из корзин и указал в сторону.

— Лисы? — спросил я, глядя, как небольшие оранжевые меховые шары с черными лапами толкаются и борются друг с другом. Я снова посмотрел на Альфреда, но его уже не было. — Хорошо. Я умер и теперь кормлю лис ягодами. Логично.

Я кивнул себе и направился к этой банде. Услышав мое приближение, они остановились и повернулись в мою сторону — дюжина маленьких оранжевых меховых шаров устремила на меня свои темные глаза. По какой-то причине мне захотелось подшутить над ними. Я дернулся влево, затем вправо, наблюдая, как они мечутся туда-сюда, пытаясь предугадать, куда я сделаю следующий шаг, а потом им всем разом надоели мои шалости, и в качестве расплаты они все вместе набросились на корзину и на меня. Ягоды разлетелись по воздуху, когда я упал на спину.

— Терпение — это добродетель, — сказал я им с улыбкой, пока они поедали рассыпавшиеся ягоды. Я поднялся и взял на руки одного зверька, погладил мех и угостил ягодой. — Полегче! — сказал я, наблюдая, как они набросились на ягоды. И когда они все съели, разбежались. Пока я снова вставал на ноги, прискакала дюжина кроликов, и все они уставились на меня в ожидании. И я уставился на них.

— Что?

Один из них вышел вперед, запрыгнув в уже пустую корзину.

Я сейчас не только разговариваю с животными... Думаю, я их и понимаю?

Это было бы не самой странной вещью, случавшейся со мной. И я, как Альфред, стал собирать ягоды, пока корзинка не наполнилась, и я не отдал ее кроликам. Когда они наелись, появились птицы, затем олени, затем медведи... Я привык оборачиваться и видеть новых желающих, так что, повернувшись в очередной раз, и никого не увидев, был немного удивлен.

— Хорошая работа, — произнес внезапно появившийся Альфред и взял себе одну ягоду.

— Где я? Меня отправили в рай для животных? Я буду вынужден кормить ягодами звериные души до конца времен?

Он засмеялся.

— А если это рай для животных, что бы ты сделал?

— Ничего. Здесь неплохо... Это противоположность плохому... Это просто... — Я не закончил, глядя на небо, приобретавшее насыщенный пурпурно-розовый оттенок, пока солнце медленно начинало садиться. Это прекрасно... Эстер бы замерла с благоговением.

— Эстер. Ты скучаешь по Эстер.

Ее имя. Зачем-то я огляделся, надеясь увидеть ее здесь, но ее не было.

И это хорошо.

— В тебе читается облегчение.

— А в тебе нет? — спросил я, глядя на него. — Если ее нет, значит, она жива. Из нас двоих она лучше.

— Может, она в раю, где полно мужчин, — пошутил он, и я закатил глаза, но тоже засмеялся.

— Тогда она бы заставила тебя передать мне сообщение. — Зная ее, она бы бросила все, чтобы найти меня, чтобы быть со мной. Как она? Я не хотел, чтобы она грустила. Я не хотел покидать ее, но, по крайней мере, этот цикл закончился. — Все закончилось, Альфред, но я все еще не понимаю. Почему это случилось? За что нас наказывали? У меня так много вопросов. Я думал, со смертью придут и ответы.

— Чтобы получить ответы, нужно сначала задать вопросы, так ведь, Малакай? — ответил он, подходя к скамье, которую я раньше не заметил. Он сел перед деревом, отклонился и взглянул на меня. — Почему ты не спрашиваешь?

— Спрашивать кого? Тебя?

— Да, я помню, однажды ты думал о том, чтобы разобраться, как мужчина?

Я уставился на темное с отпечатком старости лицо человека, которого воспринимал, как отца.

— Я твой отец, просто не Альфред.

Можно ли удивляться на небесах?

— Да, — ответил он улыбаясь. Когда он закрыл глаза, я ощутил свежесть и тепло подувшего ветра. — Знаешь, сколько человек требуют ответа на вопросы, которых не задают? Они разговаривают с собой, с другими, но со мной — никогда. А когда нет ответов на вопросы, которые не были заданы, многие решают выдумать ответы сами. Например, кто сказал, что вас наказывали?

В этот момент ко мне вернулся дар речи.

— Тысячу раз. Я умер тысячу раз, и каждый раз после того, как встречал любовь всей жизни. Ты... Мы хотели быть вместе, и все равно нас разлучал...

— Окружающий мир, — ответил он, открыв глаза и сосредоточившись на мне. — Вместе с вами в мир пришел мрак, который и разлучал вас раз за разом. Ярость, ненависть, ревность, жадность — то, что хочет разрушить любовь.

— Я впустил в мир мрак? Я? Я не... — Замолчал я, пытаясь обдумать, и стал осматриваться вокруг. — Это Сады Эдема?

— Их называли по-разному, но я зову их Сады Добра. Все хорошее появляется здесь. Ты появился здесь как Адам: человек. Заботился здесь обо всем, как делал сейчас, и, в конце концов, ты пожелал для себя друга. Как и сейчас.

— Эстер и я — Адам и Ева? — Я не мог поверить в это, и все же это означало... — А ты...

— Адонай, Аллах, Бахаи, Божество, Элохим, Кришна. Меня, как ты знаешь, называли всякими именами, так как и ты сам называл меня по-разному, но я каждый раз слышал тебя.

— Если ты слышал, — медленно прошептал я, опуская голову. — Если ты слышал, почему не помог нам? Почему ты...

— Вам не нужна была помощь.

— Тысячу...

— Тысячу раз ты просил любви, как я завещал тебе любить, и ты любил.

— Мне не нужно было тысячу раз! — Я закрыл руками лицо. — Я только... Я хотел только один. Единственный счастливый раз. Почему у нас этого не было? Ты спросил, кто сказал мне, что меня наказывали? Не нужно, чтобы кто-то говорил. Я чувствовал это. Я смотрел, как любимая умирает, умирает и умирает, а потом умирал сам. Если это не наказание, то что?!

— Жертва, — ответил он, поднимая маленького олененка, появившегося у него на коленях. — Ты и Ева были наказаны после изгнания из рая. Вы прожили ту жизнь в трудностях и печали, вы умерли и заплатили за свои грехи. Тогда я принял вас обратно, как и сейчас, и вы оба попросили сделать больше для тех, кто не видел этих садов. Вы просили показать им, как выглядит любовь, чего она требует, и вы показывали им это снова и снова. Вы пожертвовали собой ради тех, кто следовал вашему примеру и познавал любовь. Этого просили вы. Я не наказывал вас, а боль вы ощущали из-за наполнявших мир высокомерия, зависти, скупости, ревности, жадности, гордыни, злости, ненависти и похоти. Это случалось тысячу раз, и тысячу раз вы оба, как солдаты, сражались за любовь. Поэтому тела ваши умирали, а сами вы стали бессмертны. Ты не помнишь, что сказала Эстер?

И тут я вспомнил. Я снова ясно слышал ее голос.

Твоя любовь, твоя жизнь вдохновила миллионы — нет, миллиарды людей любить вздорно... эгоистично… неразумно, не обращая внимания ни на кого и ни на что. И поэтому, видя фейерверки, видя настоящую любовь, мы должны остановиться, что мы и делаем, и в почтении позволить им быть собой, смотреть, как они завладевают небом, смотреть на фейерверки с благоговением.

— Что отличает эту жизнь от всех остальных? — У меня не было нужного мне ответа. — Вас двоих никто не останавливал, Малакай. Вы не были на противоположных сторонах. Вас никто не разлучал. Вашим препятствием был ваш собственный страх. И когда вы побеждали его, оказывались вместе. Мир менялся, потому что вы двое находили смелость отвечать на призыв любви. Теперь все. Вот она. Ваша последняя жизнь. Наслаждайтесь. Помни, что вы сделали, чтобы заслужить ее. Эстер ждет.

— Что? Я думал... — Я потянулся поймать то, что он кинул мне, и когда увидел, сразу же понял, что у Бога своеобразное чувство юмора и иронии. Я качал головой, не отрывая взгляд от яблока в моих руках, и понял, что Бог уже исчез. — Спасибо, — сказал я перед тем, как укусить.

ЭСТЕР

19 ноября — Либер Фоллс, Монтана

Я видела себя... всех себя... Помпеи, Камелот, Луксор, Сеул, Верона, Париж, Теночтитлан, Лахор, Пекин, Обокву, Сейнт Джеймс Пэриш, Лондон. Снова и снова я видела, как я кружусь, падаю, смеюсь, плачу, умоляю, защищаю и умираю. Я чувствовала это снова и снова, пока, наконец, не обнаружила, что стою в саду. Меня обдувало легкой прохладой.

— Хорошая работа, — сказал мне голос, похожий на моего дедушку, а затем я услышала Малакая.

— Эстер... — Его голос был приглушенным.

Малакай? Его имя одновременно адреналин и новокаин для моего сердца — усмиряет боль и заставляет биться быстрее.

— Нужно, чтобы ты очнулась. — Казалось, он так близко. — Вернись ко мне.

Я не уходила. Я здесь.

— ЭСТЕР!

Ему больно. Ему больно.

Я здесь!

Я найду тебя.

Я ЗДЕСЬ!

Я полюблю тебя, я клянусь.

МАЛАКАЙ!

Меня ослепил свет, когда я открыла глаза, поэтому я на секунду закрыла их. Я открыла рот, чтобы заговорить, но горло горело, и все равно я позвала его.

— М... Малакай!

Когда я вдохнула воздуха, женщина постарше посветила мне в глаза, я попыталась встать, но все болело. Тело словно окаменело.

— Эстер? Эстер, слышишь меня?

— Малакай! — снова позвала я и потянулась к груди, пытаясь понять, почему так больно. Но на руках и груди везде были провода. Не понимаю. Все болит. Я не знала, где я, и не видела его. В панике я начала все выдергивать.