О Господи.

Мои глаза расширились.

— Пяти?

— Да, — ответил Грей, совершенно равнодушный к продаже истории Коди. — И они полагают, что могут сбыть и другое барахло. Говорят, что продажи частным лицам могут принести пятнадцать или двадцать тысяч, и если выставить на аукцион то, что они приглядели, я мог бы продать еще три-пять предметов.

О Боже.

Если он продолжит в том же духе, дом опустеет и лишится своего очарования.

С этой мыслью я пробормотала:

— Вероятно, мне стоит взяться за работу у Джейни.

— Нет, — твердо отрезал Грей. — Тебе стоит сделать то, что ты собиралась. Обосноваться. Привыкнуть к новой жизни, не торопиться и найти работу по душе.

— Мне нравилось там работать, — напомнила я.

— Да, семь лет назад, до того, как ты стала танцовщицей в Вегасе, а потом липовой девушкой миллионера, — напомнил он. — Айви, милая, три дня назад у тебя не было даже теннисных туфель. Теперь ты говоришь, что собираешься подавать напитки за зарплату меньше минимальной и чаевые в маленьком городке?

Еще одна веская причина, что я начала находить раздражающим.

Я решила сохранять спокойствие, быть рациональной и слегка задействовать эмоциональную манипуляцию.

— Дорогой, — тихо сказала я, — мне нравится дом таким, какой он есть.

— Детка, — мягко ответил Грей, — я рад, но это барахло исчезнет, и, поверь мне, ты это даже не заметишь.

Вот так, с ковбоем эмоциональные манипуляции не работали.

— Тебе так сильно нужны деньги? — осторожно спросила я.

— Какое-то время мы будем в порядке, но потом спокойная жизнь закончится, пока мы не соберем урожай, а кобылы не ожеребятся, чтобы их потомство можно было продать, а это случится почти через год. Так что, да. Если продам хлама на семнадцать тысяч долларов, нет. И тогда мы вздохнем спокойно.

И тут разговор перешел к его дядям, и, да, именно я перевела его в ту сторону.

И я сделала это, решительно заявив:

— Тебе нужно поговорить со своими дядями.

Грей откинулся на спинку стула.

— Что?

— Тебе нужны деньги, они должны их тебе дать.

— Айви, этого не будет.

— Почему, потому что они придурки?

— Поэтому и еще потому, что я бы не взял ни цента ни у одного из них.

— Грей...

— Серьезно, Айви, не лезь туда.

Кажется, я действовала не так осторожно, как думала, и тогда меня осенило, что это действительно не мое дело.

— Ты прав. Это не мое дело. Это твой дом, твоя земля, твои деньги. Мне не следовало упоминать об этом.

Я сказала это примирительно, явно отступая, но, опять же, совершила ошибку, и сразу поняла это, когда глаза Грея сузились, и комната наполнилась его раздраженным настроем.

— Мой дом, моя земля, мои деньги? — спросил он тихим, но не мягким, сладким, голосом. Другим тихим голосом. Который показывал, что он взбешен.

Я ничего не понимала.

— Ну, да.

— Ты спишь в этом доме? — спросил он.

— Ну, да, — повторила я.

— Ездишь за продуктами в магазин и возвращаешься в дом, который стоит на этой земле?

Я видела, куда он клонит.

— Да, Грей, но...

— Включаешь горелку на плите, газ в которой оплачен моими деньгами?

Я наклонилась к нему.

— Грей...

— Ты здесь, Айви, ты моя девушка, живешь в этом доме. Это твой дом, твоя земля, то, что принадлежит мне, принадлежит и тебе, все это, включая мои деньги, все, что от них осталось. Ты сидишь за этим столом после ужина третий вечер подряд, но твоя задница должна была сидеть здесь каждый вечер в течение семи лет. К сожалению, это началось только сейчас. Ты найдешь свой путь в Мустанге, каким бы он ни был. Не хочешь убирать стойла — не убирай. Как я уже сказал, ты подыщешь в Мустанге то, что тебе подходит, но также отыщешь это и здесь, в этом доме, на этой земле... со мной.

— Хорошо, — тихо сказала я.

— Хорошо, — ответил он, все еще раздраженно, и отчасти я его понимала, потому что все эти семь лет должна была сидеть с ним за этим столом, и я чувствовала эту потерю так же остро, как и он.

Но я понимала не все.

Поэтому, осторожно начала:

— Итак, э-э… ты хочешь сказать, что мое место здесь...

Все еще злясь, Грей оборвал меня:

— Да. Именно это я и хочу сказать.

— Милый, я еще не закончила.

Он уставился на меня.

Что-то новенькое, после целого дня кропотливого труда на ранчо Грей мог вести себя, как сварливый ковбой-мачо.

Я попробовала еще раз.

— Я хотела сказать, что ты, очевидно, хочешь, чтобы я чувствовала себя комфортно здесь… с тобой, так почему же я не могу касаться темы с твоими дядями?

Именно тогда я поняла, что на этот раз попала в точку, и это Грей тоже счел раздражающим.

— Они обязаны помочь защитить свое наследие, — не унималась я.

— Это больше не их наследие. Они носят имя Коди, но не являются частью этой земли. Они сделали свой выбор, сидя сложа руки и наблюдая, как я иду ко дну. Они провели эту черту. Я больше не иду ко дну; они все еще остаются на своей стороне.

— Ясно, я понимаю, но как же миссис Коди?

Его брови сошлись на переносице.

— А что с ней?

— Грей, как долго твоя бабушка пробыла в доме престарелых?

— Четыре с половиной года.

— Тогда, скажем, пока она жила там, ты возьмешь на себя ответственность за свою долю, а им достанется три четверти от платы за проживание, то есть, они должны будут тебе двести семьдесят тысяч, с каждого по девяносто.

— Нет, они мне ничего не должны.

— Грей, они должны.

— К этому они тоже не имеют никакого отношения, — заявил Грей.

— Как это?

— Это тоже их выбор.

— Грей, здесь у них нет выбора. Она их мать.

— Ага, мать. Когда я просил Фрэнка вмешаться, он за последние четыре с половиной года напомнил мне примерно полдюжины раз, что с момента смерти моего отца, его мать затаила обиду и не разговаривала с ним. Его мама игнорировала сына много лет, ему не хотелось решать проблему, чтобы содержать ее в чистом месте, где ей нравится, где вкусно кормят, а персоналу нравится там работать, и от которого постояльцам одна только польза. Остальные двое согласились.

— Я по-прежнему стою на своем: у них нет такого выбора.

— Забавно, так как они его приняли.

Теперь уже я начинала злиться.

— Извини, но они пытаются оттяпать твое наследство, землю, на которой ни один из них не пахал лет так восемнадцать, и миссис Коди справедливо злится из-за этого, это не основание для них поворачиваться спиной к своей матери в ее последние годы, — огрызнулась я.

— Айви, милая, они так не думают.

— Ну, тогда кто-то должен заставить их думать подобным образом, и если этого не сделаешь ты, тогда сделаю я.

— Айви...

— Нет, — я покачала головой, подаваясь вперед, теперь, определенно, злясь, — Нет, Грей, нет. Всю свою жизнь я хотела две вещи, всего две: дом и семью. Им повезло родиться и в хорошем доме, и в хорошей семье, и они насрали и на то, и на другое, и это неправильно. Так не пойдет. И я отправлюсь в «Алиби» и объясню им это.

Его сердитый настрой рассеялся, лицо стало почти нежным, когда он тихо сказал:

— Я понимаю тебя, куколка, но ты ничего не добьешься, и я не хочу, чтобы ты чего-то добилась. Мы вместе. К черту их.

— Нет, им это дерьмо с рук не сойдет.

— Айви, ты туда не пойдешь.

— Пойду, Грей.

— Нет, Айви.

— Да, Грей! — огрызнулась я. — Они сидели сложа руки и смотрели, как ты идешь ко дну. Это само по себе не круто, семейное наследие или нет, вы семья, и они должны заботиться о вас. Но дело в том, что ты шел ко дну, потому что заботился об их матери, и это абсолютно, на сто процентов неправильно. Они должны тебе по девяносто штук каждый, и я их получу.

— Ты не пойдешь в «Алиби», потому что это пустая трата времени. Я не возьму у них денег, — ответил он.

— Ничего страшного, их возьму я.

Его раздражение вернулось, прежде чем он сказал:

— Не возьмешь, Айви. Теперь у нас все в порядке. Ты об этом позаботилась, обо мне и о бабушке тоже. Ты сделала достаточно. Мне не нужны их деньги.

— Все будет еще лучше, когда на твоем банковском счете будет двести семьдесят тысяч. Держу пари, ты сможешь использовать эти деньги, чтобы полностью погасить кредит и выбраться из-под этой ноши. И, кстати, — добавила я, — если, даст Бог, миссис Коди проживет дольше срока, за который я заплатила в доме престарелых, и они тоже внесут свой вклад.

— Это не их дело.

— Невозможно! — воскликнула я. — Они — семья.

— Айви, ты не пойдешь в «Алиби».

— Непременно пойду.

— Ни за что.

— Грей...

— Айви.

— Грей!

— Айви.

И вот мы здесь.

Надо сказать, я много лет была липовой девушкой Лэша и никогда с ним не ссорилась.

И я подумала, что в данный момент Грей должен это знать.

— Знаешь, я была липовой девушкой Лэша много лет, и мы никогда не ссорились. Прожив с тобой всего три дня, мы уже цапаемся.

Грей закрыл рот, его челюсть напряглась, глаза сверкнули, а затем мускул на его щеке дернулся. Наблюдая за этим, я поняла, что только что ляпнула, и что, хотя Лэш был геем, он провел со мной почти все семь лет, которых Грей был лишен, включая четыре года в его постели.

И я знала, что Грей прочувствовал это до глубины души.

Следовательно, я выставила себя полной идиоткой.

Дерьмо.

Я обдумывала, как все исправить и/или извиниться, когда Грей вскочил с места, обогнул угол стола и сдернул меня со стула в свои объятия.

Я напряглась, учитывая, что мне это показалось странным, и я понятия не имела, к чему это приведет, когда почувствовала, как его тело затряслось, и я откинула голову назад, чтобы посмотреть на него, когда он расхохотался.

Я моргнула.

Все еще смеясь, он кивнул и посмотрел на меня.

— Рад слышать, что ты так хорошо ладила со своим липовым парнем.

Он не сошел с ума.

И все же.

— Грей, с моей стороны гадко говорить такое, — тихо сказала я.

— Да?

— Да.

— Ты злилась?

— Ну, э-э... да.

— Айви, дорогуша, я мог бы позволить зависти овладеть мной по поводу того времени, что тот парень провел с тобой, и позволить этому дерьму разъедать меня изнутри, пока оно не просочится наружу и не коснется тебя. Вместо этого я решил чертовски радоваться тому, что ты нашла достойного мужчину, который присматривал за тобой, когда меня не было рядом. Как я понял, вы ладили также, как ладили лучшие друзья. Я знаю, что он парень, и, при взгляде на него, первым порывом хочется заявить о своих правах на тебя. Но он другой, и я должен это понять, потому что вы с ним друзья.