Когда же приходит время вернуться на землю к обычному образу жизни, в обычном маловерном окружении, обязательно наступает легкая печаль по ушедшей вечной красоте, скрывшейся за облаками, горами, домами... Впрочем она легка и недолга − надежда на возвращение Домой остается жить в сердце и свидетельствует счастливое завершение земного пути.

Потом – несколько лет душа молчала, пребывая во сне. И вдруг его пригласили посетить Оптину Пустынь. Там они выстояли многочасовые службы, ходили по колено в грязи крестным ходом вокруг монастыря, погружались с головой в ледяные воды святого источника… И вдруг − опять это вдруг! − юный монашек протянул брошюрку: «Обязательно прочтите, уверен, вам пойдет на пользу! Меня сюда эта книга привела». Игорь открыл, да так и не закрывал книжку, пока не приехал домой, но и там продолжил «погружение с головой в святом источнике» слов, живых, чистых, светоносных.

Преподобный Варсонофий неоднократно обращался к творчеству М.Ю.Лермонтова.

Старец видел гениальность поэта, его озарения, его тоску о Боге:

«По блаженной жизни тоскует теперь на земле человеческая душа. Есть предание, что раньше, чем человеку родиться в мир, душа его видит те небесные красоты, и, вселившись в тело земного человека, продолжает тосковать по этим красотам.

Так Лермонтов объяснил присущую многим людям непонятную тоску. Он говорит, что за красотой земной душе снился лучший, прекраснейший мир иной. И эта тоска по Боге – удел большинства людей».

Преподобный Варсонофий высоко оценивал такие стихи М.Ю. Лермонтова как «Когда волнуется желтеющая нива...»  и  «По небу полуночи ангел летел…». О втором стихотворении  он  говорил  в  беседе с духовным чадом:

«Когда я жил ещё в  миру, то был однажды в одном аристократическом доме. Гостей было много. Разговоры шли скучнейшие. Передавали новости, говорили о театре, и т.п. Людей с низменной  душой  удовлетворял  этот  разговор, но многие скучали  и  позёвывали. Один из гостей обратился к дочери хозяина дома с просьбой сыграть что-нибудь. Другие гости также поддержали его. Та согласилась, подошла к дивному концертному роялю и стала петь и играть:

  По небу полуночи ангел летел И  тихую песню  он  пел. И  месяц,  и  звезды,  и  тучи толпой Внимали той песне святой.  Он  пел о блаженстве безгрешных духов Под кущами райских садов, О Боге Великом он пел, и хвала Его непритворна была.  Он душу младую в объятиях нёс Для мира печали и слез; И звук его песни в душе молодой Остался – без слов, но живой.  И  долго на свете томилась она, Желанием чудным полна, И звуков небес заменить не могли Ей скучные песни земли. 

Пела девушка, и окружающая обстановка так подходила к этой песне. Всё  это  происходило на большой стеклянной террасе; была ночь, из окон был виден старинный дворянский сад, освещённый серебряным светом луны... Я взглянул на лица слушателей  и  прочел на них сосредоточенное внимание и даже умиление, а один из гостей, закрыв лицо руками, плакал, как ребенок, а я никогда не видел его плачущим. Но отчего же так тронуло всех пение это? Думаю, что произошло это оттого, что пение оторвало людей от земных  житейских интересов и устремило мысль к Богу, Источнику всех благ». 

Преподобный высоко оценивал стихотворение «В  минуту жизни трудную» и предполагал, что речь идёт об Иисусовой молитве: «Наш известный поэт Лермонтов испытывал сладость молитвы и описал её в стихотворении своем:

  В минуту жизни трудную, Теснится ль в сердце грусть: Одну молитву чудную Твержу я наизусть.  Есть сила благодатная В созвучье слов живых, И дышит непонятная, Святая прелесть в них.  С души как бремя скатится, Сомненья далеко – И верится, и плачется, И так легко, легко... («Молитва», 1839 г.)

Преподобный Варсонофий вспоминал и о Достоевском, о его встрече с преподобным Амвросием. Старец верил, что великий писатель спасся: «Достоевский, который бывал здесь и сиживал в  этом  кресле, говорил отцу Амвросию, что раньше он ни во что не верил.

– Что же заставило вас повернуть к вере? – спрашивал его отец Амвросий.

– Да я видел рай, как там хорошо, как светло и радостно! И насельники его так прекрасны, так полны любви. Они встретили меня с необычайной лаской. Не могу я забыть того, что пережил там, и с тех пор повернул к Богу.

И, действительно, он круто повернул вправо, и мы веруем, что Достоевский спасся».

Во время чтения этих строк, пылающих неземным огнём, Игорю на память приходили воспоминания о собственных видениях рая. И ему становилось сначала хорошо, а потом стыд накрывал темной волной. Как же так, билось в груди гулкими ударами сердца, как же я смог забыть, затереть в своем сознании черной пылью суеты − такие чудесные озарения! Невидимая сила бросила его к иконам, он положил сорок земных поклонов, до боли в спине, задохнулся, перевел дыхание, встал и не мигая засмотрелся на покойный огонек лампады. И тут, словно в кинотеатре на широком экране, стали возникать те самые картины рая, которые он видел раньше. Из ничего, из невидной пустоты, проступали чарующие картины, зовущие, требующие, наконец, внимания к себе и Подателю их.

А ночью, светлой и тихой, когда на черном бархате неба засверкала россыпь бриллиантовых звезд…

А ночью, в прозрачном, как в детстве сне, когда бабушка тихонько молилась, глядя сквозь толстые линзы очков то на него, то на иконы в углу…

Той ночью он снова летал на ангельских крыльях по безграничным, бездонным просторам, где красота была совершенной и вечной, живой и божественной.

Это всё для тебя, это всё тебе, звучало в сердце, отдаваясь в висках, выжимая нежданные слёзы из широко распахнутых глаз. И желание остаться там навсегда не казалось чем-то нереальным. Это было вполне естественное для человека желание вернуться домой. Домой!..

Сквозь пространство

Меня перенесла сюда любовь,

Её не останавливают стены

У. Шекспир. Ромео и Джульетта

Она покинула мастерскую, как всегда последней, после третьего ворчания уборщицы. Проект цепко держал её, не позволяя отвлечься ни на минуту. Вписать здание культурного центра, перестроенного из старинного особняка, в общий архитектурный стиль района – это задачка нелегкая, особенно для такой дотошной художницы как Аня.

Ноги сами несли девушку по асфальтовой дорожке сквера, обрамленной стриженым кустарником самшита, мимо проплывали прозрачные тени прохожих. Звуки пропали, слились в нечто напоминающее шум леса; зеленые краски, разбавленные желтым, составили цветовой фон, по которому таинственный внутренний художник пропускал картины будущих фасадов, пейзажного обрамления с умилительными сценками семейного счастья. Только главный архитектор проекта один за другим отметал предлагаемые варианты, в ожидании пика вдохновения, на котором вспыхнет именно то, что сделает объект уникальным.

Вдруг на дорожке сквера появилась парочка молодых людей, они увлеченно выясняли отношения по-итальянски, то есть громко скандалили, энергично жестикулировали, не обращая ни на кого внимания. Да еще девушка в алом плаще двинула Аню плечом, вежливо извинилась, игриво улыбнувшись «ну вы же сами понимаете», и продолжила баталию. В голове Ани проскочила искра раздражения, а может и легкой зависти, и вместо ожидаемой вспышки вдохновения получила она удар невидимой молнии по виртуальному холсту, он треснул, разодрался пополам, а из неприятно-тёмной трещины сами собой всплыли сначала обрывки слов, потом кадры чьего-то фильма. В результате, архитектурные формы продолжили плавание в некотором отдалении, а на их расплывчатом фоне появилось весьма симпатичное пространство, залитое солнечным светом, в котором вполне комфортно себя ощущали необычные видом душистые цветы, раскидистые деревья, кудрявые кусты и шелковистая упругая трава под ногами. Сердце девушки затрепетало в предчувствии чего-то очень доброго, что должно произойти прямо сейчас, немедленно и обязательно.

И тут из-под лиан огромного дерева, напоминающего плакучую иву, вышел мужчина. Их с Аней разделял серебристый туман, ароматный и приятно-прохладный, сквозь его мягкие волны они шли навстречу друг другу, сближаясь очень медленно. Ей даже показалось, что они иногда отдалялись, будто невидимая сила препятствовала их встрече. Наконец, прозвучал мужской голос:

− Аня, знаешь, а ведь всё у меня случилось именно так, как ты напророчила.

− Надеюсь, ты не винишь меня в случившемся?

− Нет, что ты! Я тебе даже благодарен, ты меня подготовила к этому… гм, происшествию, поэтому и перенес удар судьбы на удивление спокойно.

− А что супруга? Она тебе ничего плохого не сделала? Ты не пострадал?

− О, что ты! Она была так счастлива со «свежим другом», что освободиться от брака со мной для нее было только в радость. К тому же новый муж оказался человеком весьма обеспеченным, с несчастливым браком за плечами, так что он обещал устроить их совместную жизнь на должном уровне. У них все нормально.

− Слава Богу, а то я боялась, что вернешься домой к закрытой двери с новым замком, и станешь бездомным и несчастным. Так что молилась я только об этом, чтобы они тебя не обидели.

− Честно сказать, я сам удивился и даже обрадовался, что так все прошло. Ну да ладно об этом. Ты-то как, моя пророчица? Не наломала там дров в обиде на меня?

− Да, могла ведь! Но опять же, у меня так все устроилось, что свободной минутки не было на разные там романчики. Не думала, что работа настолько меня увлечет и понравится. Знаешь, это очень приятно создавать красоту и дарить ее людям.

− Да ты же вроде всю жизнь этим занималась.

− Все-таки не в таких масштабах. А вообще-то да… Только картины меня интересовали, пока я их писала, а как сниму с мольберта и отставлю в сторону, так и забывала, будто они никому и не нужны. Наверное это от сомнения… в том, что они вообще кому-то нужны. В конце концов, это на сегодня лишь развлечение или, скажем, элемент престижа.