Опознать удалось не больше половины пострадавших от мощного взрыва. Ивана похоронили с воинскими почестями на закрытом военном кладбище. Восемь неопознанных тяжелораненых без документов несколько месяцев продержали в реанимации. Трое очнулись от комы и отправились по домам. Пятерых спасти не удалось, их отправили в морг. Один из многочисленных терактов, потрясших страну, попытались как можно быстрей забыть, все что могли, засекретили. А потом случились еще несколько терактов, и еще…

Аня родила сероглазую девочку с беленьким ангельским личиком. Укладывая дочку спать, она читала стих Ахматовой, незаметно вытирая невольные слезы.

Слава тебе, безысходная боль!

Умер вчера сероглазый король.

…

Дочку мою я сейчас разбужу,

В серые глазки ее погляжу.

А за окном шелестят тополя:

«Нет на земле твоего короля...»

Дочка при этом пристально смотрела на маму большими глазами. Когда затихали последние слова стихотворения, она каждый раз улыбалась кому-то за маминым плечом и спокойно засыпала.

На круги своя

Верни нам, Боже, раненную память. Верни способность искренне любить. И жизнь уже не разминется с нами. И мы вернемся к Храму, может быть

М. Егорычев, т/с Эффект Богарне

Мужчина неопределенного возраста и происхождения шагал по дороге в облаке рыжей пыли. Солнце слепило ему глаза, поэтому в настоящий момент путник мог думать только о солнцезащитных очках. Но это лишь под горячим солнцем. Вообще-то в голове путешественника мысли теснились круглые сутки, самые разные, в великом многообразии. Этот человек знал много, очень много, видимо пережить ему пришлось несколько больше, чем обычному гражданину. …Много знал, кроме самого главного − кто он, откуда и зачем. Что-то случилось там, откуда он шёл; там, за сутулой спиной. Только вот что? Обычно это не волновало. Большую часть пути он «бездумно и смиренно» ловил из воздуха воспоминания и пытался хоть как-то разобраться в них. Однако случалось блеснуть чему-то особенно яркому, светлому, необычному − и снова приходило волнение о незримом, таинственном, манящем.

С необычным постоянством перед ним возникало «как мимолетное виденье, как гений чистой красоты» улыбающееся личико прекрасной девочки с бледно-серыми, почти перламутровыми глазами. Она часами по-детски прямо глядела на него, то ли наблюдая, то ли разгадывая неведомую тайну, то ли пытаясь о чем-то спросить. В такие минуты его привычный шаг сбивался с ритма, иногда требовалась остановка, чтобы не свернуть в канаву или болото, или не удариться о столб. Что-то внутри подсказывало, что эта девочка ему не чужая. …А с другой стороны, и родной быть не могла − глаза малышки были явно не его, какие-то чужие, с колдовской белесой поволокой. В голове проносились слова из поэмы «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева: «…на вокзальном перроне меня встречает эта девушка с глазами белого цвета – белого, переходящего в белесый, – эта любимейшая из потаскух, эта белобрысая дьяволица…» − означало это, что глаза свидетельствуют о блудном происхождении ребенка. Впрочем, а кто без греха, кто без блуда? В любимом покаянном псалме Давида есть такие «нетолерантные» слова: «Се бо в беззакониих зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя»…

Тут же вступал третий собеседник, который требовал замолчать двум сомневающимся и утверждал, что дети вообще не могут принадлежать никому, кроме Создателя чистых младенческих душ, а посему необходимо любить всех детей, независимо от кровных уз, как любит их Господь. И он улыбался девочке, а она отвечала ему, причем настолько открытой доброй улыбкой, от которой у него в груди теплело, после чего «мимолетное виденье» уплывало вдаль, на душе оставался тлеть теплый уголек, покрываясь перламутрово-сизым пеплом − и он возобновлял путь неизвестно куда.

Среди аморфной сутолоки мыслей, путник иногда ощущал столь необходимую в его положении основу. Например, мечтания о еде, вине, женщинах вместе с липкой трясучкой приносили сумеречную тяготу. Зато нежданные видения, наполненные незримым ароматным светом, обычно приходящие после покаянной молитвы, − оставляли в душе приятную свежесть и надежду на что-то очень и очень хорошее, сияющее издалека.

Путник неясно чувствовал невидимую заботу. Ему приходилось наблюдать издалека драки хулиганов, аварии, даже ограбления и перестрелки. Ураган, собираясь в черную воронку за горизонтом, ворчливо гремел и блистал голубыми молниями, долетал до него лишь порывами свежего ветра. У него не было документов, в обычном состоянии, это послужило бы поводом для задержания, заключения в тюрьму или даже в психиатрическую лечебницу. Но за время странничества ни один полицейский даже не приблизился к нему. Странным образом у него появлялись деньги, поношенная одежда сменялась вполне добротной, каждый день его кормили незнакомые люди, предлагали ночлег с предварительными водными процедурами.

Заглядывал он и в церкви, но постояв несколько минут, зажигал свечу, кланялся престолу и выходил. Чувство чужеродности церковной возвышенной красоте словно властно изгоняло вон. Зато однажды весной, среди широкого поля, под синим небом внезапно пришло озарение. Из глубины сердца хлынула молитва. Он узнал то, что видимо раньше было нормой: утреннее правило, кафизма, покаянный канон, акафист, молитвы на сон грядущим. Сходили будто с Небес евангельские сюжеты, чередуясь с апостольскими посланиями и житиями святых. Вернулось нечто очень важное, восполняющее силы, дарующее крепкую веру. …Только память о его собственном прошлом возвращаться не торопилась. Ну и ладно, значит так надо. Зато недавняя хромота и уродливые ожоги лица постепенно сглаживались. Еще несколько месяцев странствий, еще сотня-другая километров пути − и снова вернется человеческий облик.

Трижды возникал перед ним чужой мужчина в дорогом черном костюме. Первый раз, учуяв непрестанную Иисусову молитву, темный человек вздрогнул и растаял. Путник тряхнул головой и продолжил путь. Вторично темный дублер появился в ту минуту, когда усталый пешеход договаривался с пожилой женщиной насчет ночлега. Глаза женщины забегали по одежде мужчины, видимо прикидывая размер платы за постой. Путник уже успел пожалеть, что обратился к ней, но идти гудящими ногами до хутора на горизонте ужас как не хотелось. Молитва прервалась, он взглянул на женщину, а увидел темного человека с кривой саркастической улыбкой на красивом лице. Путника сковал давно забытый страх, тело окаменело, в голове зияла пустота, сердце замерло, кольнуло раскаленной иглой. Наверное, это смерть, − прогудело где-то рядом. Темный человек расплылся в улыбке, наглой, липучей, язвительной.

− Ну что, убогий человек, а неслабо я тебя приложил! Ну и рожа у тебя, Шарапов! Так и просит кирпича. И куда только подевалась иконописная красота праведника? Сейчас ты то, что есть на самом деле − полное ничтожество. Ха-ха-ха! − прогремел раскатистый гром.

Видимо, по привычке, путник очнулся, размашисто перекрестился, с расстановкой четко произнес Иисусову молитву − и растаял черный человек, как мрачное привидение от колокольного звона. На смену скупой старухи вышла из дома молодая женщина в платочке и, отодвинув плечом бабку, пригласила в дом, пообещав бесплатный ночлег с питанием.

Третье явление темного человека произошло ночью, во время дождя с грозой. Спящий путник резко проснулся и, не успев перекреститься, услышал как в наступившей тишине прозвучал голос:

− Постой, постой, дай с тобой поговорить спокойно. Что ты все гонишь меня, как пса паршивого!

− Ну ладно, говори, − вздохнул путник, свесив ноги на пол. − А то ведь не отстанешь. Что нужно?

− Хочешь, расскажу, кто ты и куда идешь?

− Нет, не хочу. Дальше что?

− Да ты не нервничай, а то опять начнешь призывать… своего начальника. Я тебе предлагаю сделку. Ты же не хочешь, чтобы твоя женщина умерла.

− Нет у меня женщины, как видишь. А кому умереть, кому жить − решать не тебе. Что еще?

− Да ты пойми, дурачок, я же тебе всю жизнь испортил, всех близких угробил. Ну может хватит уже! Давай так: ты даешь согласие, а я верну тебе всё, что отнял. И будешь ты жить как прежде, с верными друзьями, с красивой женщиной, по-прежнему красивый и молодой, а не… такой как сейчас. Только скажи: согласен − и будет тебе счастье!

− Посмотрел бы ты на себя сейчас, темный человек! Так и съездил бы тебе по самодовольной роже… если бы она была твоей. А то ведь на самом деле, ты страшен и черен, как обгорела кочерыжка, да еще эти… рога как у козла и крылья перепончатые, как у летучей мыши. Значит мы с тобой так поступим, − сказано это было жестко. − Ты прямо сейчас отправляешься к себе домой и докладываешь своему начальству, что операцию провалил и ни на что серьезное больше не способен.

− А ты, оказывается, жестокий! Где же твоя доброта? Где любовь к ближнему? Я ведь сейчас самый близкий тебе! Пожалей, убогий человек! Ты же знаешь, что они со мной сделают! Пожалей, а то хуже будет! Вместо меня пришлют к тебе такого громилу, уж он-то с тобой не будет вежливым, уж он-то тебя скрутит в бараний рог, сволочь!

− Ну всё, надоел! − Путник перекрестился, громко произнес Иисусову молитву, потом «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…» − и сдуло темного недочеловека, на миг пахнуло снизу серой, потом сверху обдало волной свежего воздуха − и в наступившей тишине прозвучал мягкий старческий голос: «Молодец, сынок, теперь можешь вернуться домой!»

Он не видел старца, тот был еще далеко, но голос его звучал так близко, будто он шел рядом, направляя на верный путь.

− Сколько лет я путешествую? − спросил путник.

− Почти три года, − ответил старец. − Ты обошел те места, где тебе было хорошо. Так обычно прощается душа в течение трех дней по выходу из тела, перед явлением на Суд Божий.