До его дома от кампуса было пятнадцать минут пути, закрытый жилой комплекс с дорогими машинами и огромными, старыми деревьями. Он показал мне квартиру внутри, и она напомнила мне гостиницу премиум класса, которую всегда видишь в кино. Где–нибудь в Нью–Йорке, может быть. Пахло чем–то вкусным. Везде было безукоризненно чисто. Он провел мне экскурсию, показав большую спальню, где почти все место занимала огромная кровать и гардеробная, размером с мою комнату в общежитии.

Не было ничего общего со спальнями парней, с которыми я вместе училась. Их спальни были увешаны плакатами из фильмов, валялись пустые бутылки из–под пива, неприятный запах грязного белья. Неа, спасибо.

Предпочитаю стиль жизни Джона.

Вторая спальня была переделана под кабинет с большим столом, который выглядел так, будто ему место в офисе президента или юридической фирме, книжные полки по всей комнате, и диван–кровать у дальней стены.

– У меня не часто кто–то ночует. Могу предложить раздвижное кресло, которое удобнее, чем может показаться на первый взгляд; кожаный диван в гостиной, либо моя кровать. Выбирай, – предложил он.

Его кровать была достаточно большой для нас обоих, и выглядела самой удобной из всех, но было бы слишком выбрать ее.

– Буду спать на диван–кровати. Таким образом, у меня будет свое пространство, своя ванная, и я смогу спать, пока ты будешь уходить на занятия утром, так?

– Точно так. Прости, тебе будет жутко скучно здесь завтра, но долг зовет, – опять эта улыбка. Черт.

– Я высплюсь, почитаю и, кто знает, может быть даже позанимаюсь, – пошутила я, и он засмеялся. – У тебя есть Netflix?

– Я может и старый, но не древний, – заявил он. – Да, конечно, у меня есть Netflix. Поэтому после ужина мы можем, как вы подростки говорите? Посмотреть Netflix и оттянуться, да?

– Ну, если честно, «оттянуться» это разновидность непостоянного слэнга, и когда это слово сочетается с Netflix, это значит немножко другое, чем просто расслабляться, – пояснила я.

– И как раз поэтому я не профессор английского языка. Или не студент колледжа! – он покачал головой и шлепнул своей большой ладонью по лбу.

Божечки, он такой сексуальный.

Он всегда казался мне забавным, и студенческая версия меня, Джо, смеялась вместе с ним также, как Джоджо.

После того, как я расположилась и провела час за теликом, Джон объявил, что ужин готов. Запах от мультиварки, полной курицы и печеных в тесте яблок, исходил ошеломительный, «старый семейный рецепт». Она готовилась с самого утра, и попробовав первый кусочек, я обалдела.

– Боже мой, как вкусно! Не знала, что ты так хорошо готовишь! – ахнула я.

– О, пустяки. Мультиварка сделала всю работу. Тебе просто нужно знать, что в нее засунуть, в каком количестве и как долго варить, – отмахнулся он. – Чем я горжусь больше, так это моей индейкой, она маринуется с самого утра. К тому времени, как мы разделаем ее в четверг вечером, надеюсь, это будет самая сочная птичка, какую ты когда–либо пробовала.

Все в том, как он говорил, казалось, подразумевало секс. Тебе просто нужно знать, сколько туда засунуть и как надолго. Самая сочная…которую ты когда–либо пробовала.

Блять. Я подумала о том, что Джон точно знает сколько и как надолго «засунуть». Я начала пялиться на его рот, пока он ел, и однажды заметила, как он смотрит на мой.

– Я настолько люблю готовить, но так редко делаю это для кого–то, кроме себя. Потому смотреть, как тебе нравится еда, это делает меня счастливым. Прости, что пялюсь.

Мы оба неловко опустили глаза к своим тарелкам.

Мы пили вино, хотя пиво или сладкий чай казались предпочтительней к такому деревенскому блюду. Может быть даже водка. У меня осталось половина второй порции, и только начатый третий бокал вина, я очень наелась и ушла к его кожаному дивану, пока он убирал со стола.

Моя задница – это что–то с чем у меня были любовно–ненавистные отношения. Она начала рано развиваться, и парни из средней и старшей школы не знали, что с ней делать. Им нравились моя грудь, конечно, но ни один, казалось, не выражал восторга моим выдающимся ягодицам. Один кретин из восьмого класса восхищенно называл меня Руди. Когда я спросила, как он преобразовал Руди из Джо, он еле смог объяснить между приступами хриплого, удушающего смеха:

– Ну, знаешь, Руди. Большая Жопа Руди!

Пропасть между тем, что кажется смешным восьмиклассникам и остальной части человечества, огромна.

Но кликухой в школе всегда было «Руди». Или для тех, кто «поумнее» я была «БЖР»

К тому времени, как я была в десятом и одиннадцатом классах, и мой живот стал плоским, а грудь и попа не изменились, меня стали замечать мужчины. Иногда было глупо, когда кто–то проходил рядом и орал:

– Я люблю большие задницы и не могу это скрывать! – или тому подобное, а иногда даже жутко, когда парень ходил за мной по пятам в магазине, даже не предпринимая попыток скрыть, на что он пялится, но я пыталась не обращать на это внимания до самой общаги. Алекса была влюблена в нее, шлепая мою задницу всю первую неделю после того, как мы заселились, это было совершенно неожиданно.

– Прости, Джо. Я просто очень хотела сделать это с первого дня занятий. Просто нужен был предлог. Ты как Серена Уильямс или что–то типа того, – говорила Алекса.

– О, заткнись уже. Ты такая странная. Если бы Серена Уильямс проснулась и выглядела бы как я, она бы убила себя, – отвечала я.

– Просто будь благодарна, – возразила Алекса, – я могу приседать хоть целый день и ночь, и все, что у меня будет – это скучная плоская жопа, как у всех белых девочек.

– Ага, что ж, это, – я взяла в руку столько задницы, сколько смогла, – все свое. Мороженное и пицца. Никаких там присядулек.

Возвращаясь к настоящему, было несомненно приятно привлекать такое внимание, тем более запрещенное, от такого человека как Джон Хардвик. Мне нравилось ощущать себя желанной, чувствовать взгляды. Я встала и пошла за пультом от телика, притворившись, что уронила его. Я наклонилась, чтобы поднять его, уставившись при этом в экран, где в отражении я могла видеть Джона. Он был как будто под гипнозом. Я простояла в таком положении так долго, насколько посмела, распрямляясь и растягиваясь так, чтобы подчеркнуть свои формы, и потом я повернулась к нему лицом.

Наши глаза встретились, и первый раз в своей жизни я увидела, как выглядит возбужденный Джон Хардвик. Он потянул за воротник рубашки и прочистил горло.

– Ты в порядке? – спросила я притворно скромным голосом.

– В порядке? Да, конечно, вполне нормально, да, – пробормотал он.

Я знала, что играю в опасную игру, но мне нравилось. Я решила выйти за рамки.

– Я так наелась. Ужин был очень вкусный. Я знаю, что еще рано, но хочу пойти переодеться в пижаму, – я прошла мимо него и повернула в его кабинет, оставив дверь приоткрытой. Я хотела, чтобы он мог заглянуть внутрь, если бы надумал.

Я вытащила пару коротких шорт для бега (в которых я никогда не бегала) и белую хлопковую майку. Я поглядывала на дверь, но он так и не появлялся. Я пошла в ванную, чтобы оценить себя в зеркале и обнаружила, что мои соски непристойной стоят. Я потянула за один, вздыхая и понимая, что мокрая. Прошло пару дней с тех пор, как у меня была возможность избавиться от стресса, но я знала, что все очень быстро меняется. Я, наверное, источала все виды феромонов.

Я вышла, максимально качая бедрами, и увидела, как Джон загружает посудомойку. Он немного успокоился, и хоть его глаза метнулись к моей груди, когда он увидел меня, он больше не был под заклинанием, которое я наслала на него, так неприлично наклонившись.

Он извинился и ушел в комнату переодеться, вернувшись в светло–зелёной футболке, которая обтягивала его грудь и бицепсы, и черных спортивных штанах с белой полоской сбоку.

Мы уселись на диван, он копался в телефоне, в то время как я переключала каналы на его огромном телике. Я остановилась на Bravo, на «Настоящих Домохозяйках Атланты», моей маленькой страсти.