Надир смущенно опустил голову.

— Саиб — это первый и последний раз в жизни. Больше этого не будет!

— Вот и молодец!

Несколько секунд мирза Давуд смотрел на Надира.

— Ну, а как приведешь ты свою Амаль в Кабул?

Надир задумался.

— Боюсь, саиб, что это для меня будет невозможно. Отец Амаль не отпустит ее со мной в Кабул!.. Он меня даже и слушать не захочет.

— Гм… — Мирза Давуд снова заходил по кабинету. Потом вдруг круто остановился. — У вас в Лагмане есть учитель Наджиб-саиб. Ты знаешь его?

— О саиб, я часто бываю у него.

— Очень хорошо. Я дам к нему письмо, и он поможет тебе.

— Бачашм, — ответил Надир и в знак вежливости приставил пальцы правой руки к глазу.

Доктор мирза Давуд сел за стол, набросал своему приятелю записку, вложил в конверт с позолоченной каймой и, не запечатав, протянул Надиру.

— На. Но передай только ему!

— Бачашм, саиб, так и будет, саиб! — еле сдерживая радость, ответил Надир.

— Ну, а теперь в путь?

— Да, саиб.

Мирза Давуд нажал кнопку, и в кабинет вошел уже знакомый Надиру медик.

— Молодому человеку надо подкрепиться, — обратился к нему главный врач. — Скажешь, что я велел сытно накормить его.

— Слушаю, саиб.

— Ну, мир тебе, — пожелал мирза Давуд доброго пути Надиру.

— Мир и вам, саиб! — ответил, прижав руку к сердцу, Надир.

У самого порога Надир неожиданно столкнулся с профессором Шнейдером. Юноша пристально посмотрел на него и, нарушая традиционную афганскую вежливость, не уступил ему дороги. «Саг-бача[28], я презираю тебя, пусть твое сердце окаменеет!» — хотелось ему сказать Шнейдеру.

Профессор взглянул на Надира и узнал его.

«О, как изменился мир, — с возмущением подумал он. — Туземец, который вчера униженно стоял у моих дверей, сегодня непочтителен ко мне!»

Презрительно улыбнувшись, он прошел в кабинет главного врача.

— Профессор, у меня для вас есть сюрприз: вчера я получил от нью-йоркских друзей вот это! — и он протянул главному врачу книгу на английском языке.

Мирза Давуд с интересом прочел ее название. Потом быстро перелистал страницы.

— Надеюсь, вы дадите мне книгу на несколько дней? — и тут же, достав из ящика стола три книги, протянул их Шнейдеру. — Я тоже могу обрадовать вас, вот полюбуйтесь! Это прислали нам наши московские друзья.

С кислой гримасой Шнейдер взял одну из книг.

— Хо! Научные труды Академии медицинских наук Советского Союза! Да еще и на английском языке!

Мирза Давуд знал, что Шнейдер ярый враг коммунизма и всей душой ненавидит не только Советский Союз, но и все, что с ним связано. Эта ненависть возросла, когда его фюрер покончил счеты с жизнью, а «великая, непобедимая» Германия капитулировала.

— Москва и вам, профессор, не дает покоя! — начал он деланно-шутливым тоном, рассматривая книгу. — Ищет малейшую щель, чтобы провести свою пропаганду. Помните их трюк в лагере кочевников? Они так зарекомендовали себя, что вчера какой-то сумасбродный кочевник в поисках русских лекарей рыскал по всему Кабулу. О, они способны выдумать что-нибудь и еще более экстравагантное, лишь бы поймать на удочку многих простаков в Афганистане…

Глядя на Шнейдера, мирза Давуд лукаво улыбался.

— Вы что, сомневаетесь в этом? — спросил Шнейдер.

— А вы считаете, что это несомненно?

Шнейдер пожал плечами.

— Этот «сумасбродный», господин Шнейдер, только что вышел из моего кабинета. И знаете, мне показалось, что он в здравом уме. И если говорить о справедливости, то мне, медику-афганцу, стыдно было слышать из уст этого юноши, что за двадцать лет жизни в его табор только однажды заглянули врачи, да и те оказались русскими. А сколько английских и американских коллег проходили мимо таких же таборов? Так почему же лишь советские врачи нашли возможным завернуть к несчастным?!

— Клянусь судьбой своей отчизны, я тоже проехал бы мимо! — воскликнул Шнейдер. — Считаю просто неуместным, путешествуя по чужой стране, рыскать по кочевьям. Неужели вы, коллега, столь наивны, что принимаете все это за чистую монету? Сегодня этот подкупленный кочевник будет искать врачей, завтра инженеров, а затем… Впрочем, не будем спорить: время покажет, как вы заблуждаетесь!

— Вы правы, время и было нашим лучшим учителем. Афганцы трижды воевали с англичанами, а с русскими? Мы с ними никогда не воевали! Больше того, русские помогли нам в девятьсот двадцать восьмом году. Вам известно об этом?

— Вы считаете, что они думали тогда о вас, об афганцах?

— А вам кажется, что, спасая мир от гитлеровского нашествия, русские думали только о России? — ответил на вопрос вопросом мирза Давуд. И, заметив замешательство собеседника, тут же перешел на другую тему. — Хорошо, что вы зашли. Нам предстоит провести один консилиум, а может быть, и сложную операцию…

— Да? — насторожился Шнейдер. — Какую, кому и когда?

Мирза Давуд молчал, ощупывая Шнейдера лукавым взглядом.

— А, понимаю, наверное, какое-нибудь знатное лицо? — продолжал допытываться Шнейдер.

— Совсем наоборот, — оборвал его мирза Давуд и коротко рассказал историю Надира и Амаль.

Белобрысые брови немца поднялись. Взяв сигарету со стола Давуда, он закурил. Молча вглядываясь в лицо собеседника и глубоко затягиваясь, он думал: «Какая глупейшая филантропия! Терять время и средства на какую-то нищую девчонку, безвозмездно идти на рискованную операцию…»

— Вы не согласны?

Шнейдер сдержанно ответил:

— Я постараюсь сделать все, что будет в моих силах, саиб.

— Вот и спасибо, профессор. Мне очень хочется помочь этому влюбленному кочевнику.

— Скажу откровенно, я никогда не стремился стать воплощением Христа… — не удержал улыбки Шнейдер.

— Врач призван быть другом людей. Особенно тех, кто не имеет возможности досыта есть хлеб.

— Но земля кишит ими…

— В этом наше несчастье!

— Чернь плодится как мухи… И если бы не было болезней и смерти, жизнь на земле стала бы адом…

Мирза Давуд вспыхнул, но сдержал возмущение и спокойно сказал:

— Признаюсь, коллега, я не разделяю ваших мальтузианских убеждений. Я не коммунист, однако убежден, что если создать человеческие условия жизни для всех, то мир выглядел бы иначе. Но мы уклонились от темы. Думаю, что этот парень привезет девушку. Я пошлю за ней машину. О гонораре можете не беспокоиться…

— Я в вашем распоряжении, саиб, — нерешительно поклонился Шнейдер.

Внезапное исчезновение Надира из Лагмана взволновало Гюльшан.

Восстанавливая против него отца, дочь хана надеялась, что «жеребенок» непременно потянется к матери, и она время от времени сможет видеть его в саду и говорить с ним. Но получилось не так, как она хотела. Отец запретил Надиру показываться в усадьбе, и Гюльшан нашла другой выход. Она надевала чадру и отправлялась в гости к Вали-ханум. Пробираясь под защитой чадры по улицам, она шла туда, где Надир лепил саманные кирпичи. Гюльшан печалилась, что ее возлюбленный занимается такой грязной работой, а она не в силах овладеть его сердцем и вырвать из когтей нужды.

И вдруг Надир исчез. Гюльшан готова была заплатить кому угодно и сколько угодно, лишь бы узнать, где он. Потеряв покой, она донимала расспросами мать Надира, заставляла старую служанку поворожить ей на «крестового короля» или, достав припрятанный талисман, опускалась на колени и шептала молитву, которой научила ее чернозубая колдунья.

Шел уже пятый день, а Надира все не было, и розыски Гюльшан были безуспешны. Утром, как только Биби пришла убирать комнаты, Гюльшан потащила ее в свою спальню.

— Ну как, милая Биби, удалось что-нибудь узнать о нем?

— Ох, ханум! Каждый день вы свежей солью посыпаете мою рану.

— Куда же он исчез? Не мог же он уйти из Лагмана?

— Ума не приложу, где он!

— Ну, а что говорит Наджиб-саиб? Вы ходили к нему?