— Он тоже ничего не знает.

— Не знает!.. — словно эхо повторила Гюльшан в отчаянии. — Только аллах знает, под чьей крышей нашел он приют!..

Упав на грудь матери Надира, она разрыдалась.

— Я не верю, чтобы ты не знала, где твой сын! За эти дни ты бы с ума сошла, если бы не знала, где он, — говорила она сквозь слезы. Потом, торопливо сняв с пальца перстень с драгоценным камнем, протянула его Биби. — Вот возьми, только скажи одно слово: где он? Неужели пропал навсегда?..

— Мне этого не надо! — оттолкнула ее руку Биби. — Вы лучше успокойтесь и не думайте о нем…

— О, если бы это было возможно!

Биби молча смотрела на нее. «Не любишь его и не тоскуешь, тебя просто душит ревность, — думала она. — Ты готова уничтожить его за свои обиды!»

Она хотела уйти, но Гюльшан задержала ее.

— Нет, погоди… Не поверю, чтобы он бросил Амаль! — Она схватила Биби за плечи и, не спуская с нее горящих глаз, продолжала: — Может, ты вместе с ним и Саидом задумала играть со мной и надругаться над отцом? А?..

Биби спокойно сняла ее руки с плеч.

— Нет, мы ничего против вас не замышляем. Разве может бедный человек тягаться с вами?

— Врешь… Вы все можете!

— Нет, ханум, это вы, вы все можете!

— Змея!.. — прошипела Гюльшан. — Выйди вон!

Биби с готовностью покинула спальню.

— Ничего! — продолжала шептать ей вслед Гюльшан. — Дорого заплатит твой сын за мои слезы и муки!..

Она встала, подошла к окну и долго глядела в непроницаемую гущу сада. И чем больше думала она о Надире, тем сильней бушевала ревность, вскипала неудержимая ярость. И словно увидев перед собой Надира, она сказала:

— Слышишь ты, босяк!.. Своей кровью ответишь ты мне за все мои обиды. Я ненавижу тебя, ненавижу!..

Надир уже покинул Алиабадскую больницу и спешил в Лагман. Словно птица летел он, не чуя под собой ног. Теперь он никого не страшился и ни перед кем не думал отступать!

Прижимая руку к груди, где лежало письмо мирзы Давуда и фотокарточка, он давал волю песням:

Не успевал он излить в песне одно чувство, как в груди появлялось новое, и одна песня теснила другую. Сквозь густой туман мечтаний ему представлялась Амаль после исцеления: веселая, улыбающаяся, с большими бирюзовыми глазами, радостно смотрящими на него. И Надир, как хмельной, ничего вокруг не замечая, пел уже новую песню:

Удачи в Кабуле так его окрылили, что он, несмотря на палящее солнце, опережал пешеходов, все больше и больше сокращал расстояние между ним и его Амаль.

Первый день пути пролетел незаметно. Только поздним вечером Надир остановился в придорожной чайхане, чтобы на заре опять продолжить свой путь.

Он занял место в уголке, ближе к дверям, вынул из кушака флейту и положил рядом с собой. Сидевшие поблизости люди с любопытством посмотрели на него: афганцы любят певцов и музыкантов.

— О бача! — позвал он мальчика-слугу.

Паренек-разносчик подошел к нему.

— Принеси, братик мой, кувшин шурпы с лепешками и чайник чаю.

Вскоре перед ним задымился гороховый суп с бараниной, появились лепешки и чай. Утолив голод, он повеселевшим взглядом окинул присутствующих и взялся за флейту.

Нежные мелодии сразу же усмирили шум в чайхане. И люди потянулись в уголок Надира, чтобы поближе послушать дивную музыку.

— Живи тысячи лет, парень! Афарин![29] — раздались голоса, когда он оторвал флейту от губ. А в душе у него уже слагались слова новой песни:

— Может быть, ты, друг, задержишься здесь на несколько дней? — сказал ему рано утром хозяин чайханы. — Попоешь, поиграешь на флейте, а я тебя за это буду кормить и еще заплачу по два афгани в день.

Но разве можно задержать Надира! Поблагодарив хозяина, он снова зашагал по пыльной дороге. Вторую ночь провел под открытым небом, а наутро, когда еще солнце не вставало, крылья любви подхватили его и снова понесли к Амаль.

Был полдень, когда Надир подошел к садам Лагмана.

У дороги отдыхали знакомые батраки. Надир поздоровался с ними и зашагал дальше.

— Эй, Надир, куда спешишь? Уже опоздал! Хан женился на твоей Амаль! — закричали ему вдогонку. — Постой, расскажи, где ты пропадал?

— Некогда, братцы! — подстегнутый этим известием, кинулся дальше Надир.

«Неужели это правда? — забурлило у него в душе. — Нет, не может быть этого! Хан не посмеет тронуть Амаль! Если же он увел ее в свой гарем насильно, то пусть не ждет от меня пощады. Я все сожгу у него. Все, все!..»

За глинобитным забором чьего-то сада Надир заметил цветущее дерево сирени. Вот бы обрадовать Амаль букетом!

Лагманцы, как и все мусульмане, не знавшие вкуса вина, были всегда хмельны от запаха роз, шиповника, сирени. Не было в Лагмане дома без сада и сада без роз, но не в каждом саду можно увидеть сирень. Она занимала особо почетное место среди цветов. И человек, сломавший в чужом саду ветку сирени, объявлялся вором и получал это клеймо на всю жизнь. Надир забыл об этой опасности, он думал только о подарке для Амаль. Осмотревшись, он легким прыжком перемахнул через забор и уже нацелился было на большую махровую веточку, как заметил невдалеке молодую пару. Крепко обнявшись и забыв все на свете, молодые люди целовались. Надир как ужаленный перескочил обратно. Ему стало и завидно и грустно. Как несправедливо устроен мир: одни могут целовать свою милую, а другим приходится умирать от тоски. Погруженный в горестные думы, Надир обогнал какого-то прохожего и очнулся, только услышав свое имя.

Он обернулся и увидел муллу Башира. Юноша остановился, прижал правую руку к сердцу, поздоровался.

— Где ты был все эти дни? — спросил мулла Башир.

— В Кабуле, саиб, — ответил Надир, следуя за муллой на полшага.

— Что ты там искал?

— Работу, саиб!

— А почему ты бросил делать кирпичи у Вали-хана?

— Он не платил, саиб.

Мулла смерил его злым взглядом.

— Сын мой, ты идешь в мечеть?

— Нет, саиб!

— А намаз? — нахмурил тот брови.

— Свой долг аллаху я отдал в пути, — ответил он.

— Мать знала, что ты ушел в Кабул? — неодобрительно покосясь на «одержимого», продолжал мулла.

— Нет, саиб!

— О, ты нехорошо поступил, сын мой!..

— Аллах простит меня, я не хотел ее огорчать… но так получилось…

Их догнала группа мюридов. Мулла поздоровался со своими учениками, огладил крашенную хной бороду и для их ушей начал читать назидание Надиру:

— Сын мой, вот уже несколько ночей, как ты не мутишь больше наши души.

— Это верно, в Лагмане стало спокойно! — хором подтвердили мюриды.

Польщенный их поддержкой, мулла Башир продолжал проникновенным голосом:

— Истинный мусульманин не должен ни петь, ни танцевать, ни заниматься рисованием. Кто поет, тот пугает ангелов, которые сидят на плечах и записывают все наши хорошие и дурные поступки. Все, все записывают! Певец смущает души людей, рисовальщик совершает величайший грех, на том свете душа его переселится в рисунок, а сам он будет вечно гореть в адском огне.

Надир не слушал Башира и думал только о том, как бы поскорее расстаться с ним.

— Понял, что я говорю?

— Да, саиб.

У мечети мулла Башир на секунду задержался.

— О рабы аллаха, спешите в его дом, я тоже сейчас приду, — сказал он своим ученикам. «Рабы» стаей двинулись в мечеть. Надир и мулла остались наедине.