– Майн готт, – с грустью проговорил герр доктор, окидывая своим черепашьим взглядом подвал. – Я ведь человек по природе не злой, с высшим гуманитарным образованием, с докторской степенью. Но сейчас я бы с удовольствием увидел вас всех в гробу. В общем. Старый дедуля гранату нашел, с этой гранатой к райкому пошел… – мечтательно добавил он.

– Будет тебе, профессор, – проронил дядя Володя. – Всех – это уж слишком. Но вот кого бы я своими руками сейчас шлепнул, не задумываясь, – так это Кондратьева, суку. Повезло покойничку, вовремя, говно такое, ускребся. Хоть бы намекнул, падла, про брюлики в бутылке! Из-за него я, выходит, такое богатство спустил в канализацию…

– Как – в канализацию?! – выдохнул герр доктор. Рука его дрогнула, и Курочкин получил еще одну царапину. Как во время неудачного бритья.

– Обыкновенно, – огрызнулся в ответ сантехник. – Покакал – и все дела. Сливай воду, туши свет…

И в ту же секунду, как по команде, в подвале погас свет.

– Замыкание, – сказал в темноте голос дяди Володи.

– Этого… этого не может быть! – воскликнул герр доктор.

– Почему не может? – вздохнул невидимый сантехник. – Это у нас как раз часто бывает. Дом старый, выбить фазу – пара пустяков. Включит кто-нибудь неисправную электроплитку…

– Какую еще, к чертям, электроплитку?! – невежливо перебил докторский голос. – Я о бриллиантах вам говорю!

– Я тоже – не о вишневых косточках, – откликнулся дядя Володя и шумно завозился где-то в подвальной темноте.

– Не двигайтесь! – нервно предупредил герр доктор. – Если вы надеетесь меня обмануть, то напрасно: я вижу в темноте, как кошка. Мой скальпель – у сонной артерии вашего фармацевта… Где бриллианты?!

Курочкин почувствовал, как острое лезвие коснулось его уха. Очевидно, герр доктор все-таки видел в темноте похуже кошек. Либо сильно недооценивал зрение кошек.

– Больно мне нужно тебя обманывать! – фыркнул невидимый дядя Володя. – Пустую бутылку даже могу подарить, если хочешь. Хранил, дурак, на память об усопшем, и этикетка там красивая. А брюликов – давно нема, лет уж почти двадцать. Слушал я сейчас вашу ученую болтовню, чуть сам не расплакался. Три камушка по двенадцать с половиной каратов, один – по тридцать два, класса «Иван Сусанин»… – передразнил он. – Тьфу! Главный «Сусанин» – падла Кондратьев, чтоб он в гробу перевернулся. Возьми, говорит, припрячь импортный джин, а то, мол, кореша без спроса вылакают. А вернусь, говорит, из Питера – и мы его совместно употребим… Я еще подумал: чего он такой ласковый ко мне, вроде друзьями сроду не были? Ну, взял. А как не взять, если он – в авторитете был? Пообещал, что один, без него – ни-ни! Ладно, говорю. Поставил в шкафик – и слово сдержал. Пока не узнал, что Кондратьев в Крестах загнулся… Ну, тогда уж, как положено, открыл, помянул по русскому обычаю…

– И что? – жадно спросил доктор.

– Ничего особенного, – отозвался голос дяди Володи. – Нормальная была водка, можжевельником только малость попахивала.

– Я не об этом… – чуть не застонал герр доктор. Дмитрий Олегович испугался, что в волнении тот мимоходом отхватит ему ухо. – Как вы могли не заметить камушки?!

– Хрен его знает, – горестно проговорил сантехник. – Я уже тогда был слегка принямши. Помню, что хорошо пошла. За полчасика всю и осилил. Желудок у меня – дай бог любому…

– К такому желудку еще бы и голову на плечах, – злобно сказал черепашка-доктор. – Надо было смотреть, что пьете. Или хоть бы потом посмотреть… там, в клозете…

– За что уважаю профессоров, – голос сантехника преисполнился сарказма, – так это за их ум. Очень своевременный совет, ничего не скажешь…

– Эй-эй, не падай! – последние слова уже, вероятно, относились к пленному оккупанту из пединститута.

– Вы мне руку отдавили, – захныкал юный фриц. Он уже догадался, что резать его скорее всего не станут. – Эс ист кранк, больно…

– А вот не ползай в следующий раз, – произнес по-прежнему невидимый дядя Володя. – Навязались вы на мою голову, фашисты проклятые… Чего-то долго свет не дают.

– Весьма ценное соображение, – колко заметил герр доктор и после некоторых раздумий объявил: – Все равно я вам не верю. Вы могли и алкоголь выпить, и камушки спрятать. Где доказательства?

– Олух ты, а не профессор, – теперь в голосе дядя Володи засквозила горечь. – Я и есть твое главное доказательство. Думаешь, стал бы я двадцать лет сидеть в этом говнище, если бы у меня кондратьевские брюлики были? Э-эх! Лучше б мне век не слышать твоего ученого трепа, жил бы спокойно… Где, говоришь, утопился этот хрен моржовый из поезда? В Висле? А нам с тобой впору в толчке утопиться…

– Я подожду топиться, – проворчал доктор. – Кто знает, может ОНИ где-нибудь еще там… на глубине.

– Там-там, – обнадежил его голос сантехника. – Всего две тыщи коллекторов, четыреста с лишним отстойников и тонн двести слежавшегося дерьма. Могу тебе даже самые рыбные места показать… Только ты сперва отпусти-ка этого, из сто тридцать второй квартиры. Фармацевт как-никак, панадол у него можно стрельнуть, то-се…

На душе у Курочкина потеплело. У дяди Володи все-таки была совесть, хоть он и знался когда-то с типами вроде Кондратьева.

– Фармацевт многое знает, – недовольно возразил доктор, но острие от курочкинского уха все-таки убрал. – Может проболтаться.

– О чем? – хмыкнул невидимый во тьме сантехник. – О том, как ты стишки детские собирал? Большо-о-ой секрет, ничего не скажешь… Или, может, ты про камушки кондратьевские говоришь? Так это про МЕНЯ он много знает, а не про тебя. Свистнет кому-нибудь, как я брюлики те в сортир отправил, – насмерть засмеют…

– Я буду молчать, дядя Володя, – подал голос в свою защиту Дмитрий Олегович. – Могила.

– Все-таки свидетель… – раздумчиво протянул герр доктор. – Правда, мы и без него вляпались.

– Вляпались, – не стал спорить сантехник. – Каждый в свое.

Где-то в отдалении послышался шорох, и новый голос запричитал:

– О-ой! Я, кажется, вляпался во что-то…

– Вот еще один, – пробурчал дядя Володя.

– О-ой! Оно все липкое, у меня штаны приклеились! – голос доносился откуда-то со стороны входа в подвал.

– Это Пауль, – радостно признал товарища юный фриц. – Он, между прочим, самый первый во всем виноват, а его-то с довольствия не снимают… – наябедничал он уже машинально.

– Обоих сниму с довольствия, – раздраженно посулил герр доктор. – Чего ты там орешь, Пауль? Влип в дерьмо, сам и отлипай.

– Я не вижу, о-о! – тихо надрывался влипший в отдалении Пауль. – Здесь так темно!…

– Везде темно, – отрезал безжалостный доктор. – Короткое замыкание.

– Я только спичечку зажгу… – заклянчил отдаленный Пауль. – Можно, герр доктор? Я осторожненько…

– Вот так и в Камышине было, помните? – вновь поспешил нажаловаться ближайший из юных фрицев. – Это он, Пашка, тогда раухен захотел, а потом окурочек кэ-эк бросит. Теперь он спичечку бросит.

Супруга Валентина всегда упрекала Курочкина в том, что он-де соображает крайне медленно. Однако близкая опасность, как выяснилось, может и ускорить этот процесс. Вроде катализатора.

– Смола… – Дмитрий Олегович сперва прошептал это слово, а затем выкрикнул его же громко: – Смола!

– Какая еще смо… – начал было герр доктор, но слова так и не закончил. Должно быть, и он вспомнил про здоровенное смоляное пятно у самой двери.

Лучшая реакция оказалась у дяди Володи. С криком «Положь спички, козел!» невидимый сантехник протопал к двери.

Пискнул юный фриц, которому опять на что-то наступили. Впрочем, и он тут же сообразил, что при угрозе пожара правильнее всего не пищать, а драпать. Хоть в темноте, хоть на четвереньках.

– Ладно-ладно, – поспешно проговорил невидимый герр доктор и лихорадочно зашуршал во тьме газеткой, собирая свой инструмент. – Наше знакомство временно прекращается, ауфвидерзейн! – Затем Курочкин услышал, как незадачливый охотник за бриллиантами шумно устремился прочь.