Наблюдая за напряжённой жизнью станции, взвешивая все «за» и «против», Андрей услышал, как кто-то, задыхаясь, поднимается к нему по склону оврага, узнал Осинцева — одного из немногих уцелевших в последних боях защитников заставы Береговой.

— Товарищ старший политрук! Скорей! Они его расстреляют!

— Кого расстреляют? Кто?

— Нашего лейтенанта Петрунина!

— Немцы? («Откуда здесь взялся Петрунин? Хотя ничего удивительного: все, кто попал в окружение, пробираются к железной дороге».)

— Да нет, свои. Начальник штаба нашей комендатуры капитан Богданов.

«Оказывается, и начальник штаба здесь? За что же Петрунина расстреливать?»

Немало озадаченный такой новостью, Андрей съехал по склону оврага, приказал всем, кто был поблизости, бежать за ним, направился вслед за Осинцевым вдоль оврага. Там, где один из отрогов узкой лощиной уходил в лес, Самохин поднялся по склону, увидел картину, заставившую его остановиться. На небольшой поляне перед группой вооружённых солдат стоит под огромным раскидистым дубом молоденький лейтенант Петрунин, тот самый, что так и не вернулся на заставу, когда Андрей послал его искать штаб отряда. Двое красноармейцев спешно роют яму неподалёку от лейтенанта. Петрунин срывающимся голосом говорит:

— Товарищ капитан, я не изменял! Меня послали на связь в штаб отряда. Мы отстали из-за проклятого карбюратора. Продували жиклёры… Я не изменял!..

Андрей вместе со своими бойцами выбежал на поляну, крикнул:

— Богданов, отставить! Что делаешь! Сейчас же прекратить!

Услышав знакомый голос, а затем и увидев самого Андрея, Петрунин встрепенулся, бросился навстречу:

— Товарищ старший политрук!

— Назад!

Но окрик Богданова не остановил Петрунина. Обернувшись, лейтенант крикнул ему срывающимся мальчишеским голосом, в котором звучали и обида и торжество:

— Вы что, не узнаёте? Вот же наш замполит, старший политрук Самохин! Он меня посылал. Он всё скажет! Товарищ старший политрук!..

Бойцы, окружавшие Богданова и прибежавшие с Самохиным, взяли оружие на изготовку, но, увидев, что их начальники знают друг друга, пока ничего не предпринимали.

— Богданов! Слушай меня! У нас считанные минуты. Сейчас начнём штурмовать станцию. Уверен — с Петруниным какая-то ошибка. Скажи, где штаб отряда? Где наши? Что с семьями?

Богданов неожиданно зло и замысловато выругался.

— За вооружённое вмешательство в исполнение приговора ты мне ответишь!

— Ладно, отвечу. Скажи только, где наши? Что знаешь о штабе отряда? Где семьи?

— А ты мне можешь сказать, где наши, где штаб отряда, где семьи? Нет? Не можешь? Вот и я не могу!..

Понимая, что сейчас не время препираться, Самохин спросил:

— Сколько у тебя бойцов?

— Около роты.

— Бери на себя задачу блокировать шоссе. Как только захватим станцию, грузитесь в эшелоны вслед за нами. Попытаемся вырваться из мешка.

— А кто ты такой, чтоб командовать? Кто тебе дал право?

— Командующий фронтом, — отрезал Самохин. — И попробуй не выполнить приказ! У меня больные и раненые. Как начальник сводного отряда, приказываю: своей группой удерживать шоссейную дорогу до тех пор, пока не отобьем станцию и не погрузим раненых. Выполняйте! Петрунин, пойдёте со мной!

— Ладно, — не глядя на Самохина, буркнул Богданов. — А за этого изменника, — кивнув в сторону Петрунина, добавил он, — ты мне ответишь перед военным трибуналом!

От развалин водокачки, где проходила шоссейная дорога, послышалась частая стрельба, раздались взрывы гранат, короткими торопливыми очередями зататакал станковый пулемёт.

Напряжённо прислушиваясь, Андрей ждал, что вот-вот и с западной стороны ударят взрывы. Взрывов не было. Операция начиналась раньше, чем было назначено, и совсем не так, как намечалось по плану.

Самохин подал команду: «За мной!» — устремился вдоль оврага к тому месту, откуда был удобный выход к железнодорожному полотну. Он слышал, как, тяжело дыша, вслед бежали десятки людей. Станция охранялась, и каждый понимал, что первых, кто появится на полотне, встретят пулеметы. Но в то же время все твёрдо знали, что это последний шанс выйти из окружения, прорваться к своим. Лишь выбежав на железнодорожное полотно, Самохин услышал, как тяжело рвануло воздух в западной части станции, тут же увидел старшину Ветрова, выскочившего с солдатами из помещения дежурного. Часть красноармейцев блокировала станционные постройки, несколько человек выволакивали на перрон какое-то станционное начальство. Охрана, беспорядочно отстреливаясь, уходила к лесу.

— Товарищ старший политрук! Сюда! Здесь они! — крикнул Петрунин, бросившись к товарняку.

Почему-то Петрунин стал считать вагоны и принялся открывать не ближайший, а тот, который выбрал по каким-то известным ему признакам. Рывком сдвинул дверь, громко позвал:

— Марийка! Маша!

Тотчас из вагона, несмотря на продолжавшуюся вокруг стрельбу, стали выпрыгивать люди, разбегаться в разные стороны.

— Назад! Из вагонов не выходить! Эшелон идёт к своим! — крикнул Самохин. Но люди продолжали прыгать из вагона, не обращая внимания на перестрелку.

— Вагоны не открывать!

На соседний путь уже подавали порожняк, сформированный из угольных платформ, открытых пульманов с пушками, автомашинами и другой немецкой техникой.

Какая-то девушка, спрыгнув на землю, налетела на Самохина и он близко увидел её бледное, без кровинки лицо, широко открытые испуганные глаза.

— Куда? — удержав её, спросил Самохин.

Та, не ответив ему, вырвалась и с криком «Мама!» бросилась к открытой двери, помогла выбраться женщине средних лет.

— Машенька! Анна Фёдоровна! Живы? — к ним подбежал Петрунин.

— Лейтенант, дайте команду машинистам выводить эшелон, — приказал Самохин.

«Что, если Ветрову не удалось парализовать связь и на станцию вот-вот налетят самолёты?»

Петрунин, лихо ответив: «Есть дать команду!» — успел все-таки подсадить на остановившуюся рядом платформу с углём Марийку и её мать, что при всём напряжении боя не могло не вызвать улыбку у Самохина: какой смысл высаживаться из одного вагона и садиться в другой, тем более на открытую платформу, если оба состава идут на восток?

Однако сейчас было не до них, этих женщин, в восточной стороне станции все усиливалась перестрелка, строчили два или три пулемета, ухали гранаты. Очевидно, какая-то группа немцев стремилась пробиться к железнодорожному полотну и, взорвав пути, преградить эшелонам выход со станции.

— Петрунин! Ветров! — крикнул Андрей распоряжавшимся погрузкой старшине и лейтенанту. — Собирайте людей, ударим с тыла по немцам, что засели у водокачки, иначе не прорвёмся!

Красноармейцев набралось больше взвода. Разделившись на три группы под командованием Самохина, Петрунина и Ветрова, перебегая под вагонами, они стали обтекать с трёх сторон группу немцев, засевших в развалинах у водокачки.

Увидев, что их обходят с тыла, немцы развернули пулемёты в сторону группы Самохина, но Андрей даже рад был, что ему удалось отвлечь на себя внимание. Группа. Петрунина подошла незамеченной к противнику вплотную, в развалины водокачки полетели гранаты. С криком «Ура!» бойцы бросились врукопашную.

Андрей вскочил на обломок кирпичной стены. В ту же минуту что-то ударило его в бедро, он упал. Только потом он услышал очередь пулемёта и ещё увидел, как сержант Воловченко метнул одну за другой две гранаты. Потом почувствовал, как его подхватили на руки, близко увидел закопчённое, блестевшее от пота лицо Петрунина, затем от страшной боли потерял сознание. Очнулся, когда его вместе с раненым сержантом Воловченко грузили на платформу. Петрунин кому-то крикнул:

— Ты мне за них головой отвечаешь! Сдай в ближайший эвакогоспиталь! Оставайся с ними, я тебя сам найду!

Андрей увидел перед собой испуганное девичье лицо, широко открытые глаза, нос в веснушках, трясущиеся губы, узнал ту самую Марийку, которую выручал из фашистского плена Петрунин. Рядом с нею — такая же черноглазая худощавая женщина, очевидно, мать.