Девушка поднесла к губам Андрея флягу с водой. Он сделал несколько глотков, откинулся на жёсткие куски угля.

— Ой, донюшка! Та их же ж надо перевязать! — донёсся высокий встревоженный голос. — Та ой лышенько! Де ж вона була та чиста сорочка! Доставай ии, Марийко, рвы полосамы!..

— Я сейчас, мама, я сейчас, — ответила Марийка, трясущимися руками отыскивая в узле сорочку.

Самохин не помнил, как перевязывали его и стонавшего рядом Воловченко. Ему стало так плохо, что он надолго провалился в душную, пахнувшую углем и кровью темноту. В беспамятстве чувствовал отдававшиеся во всем теле мучительные толчки — однообразный перестук колёс. Сознание словно бы независимо от него отмечало: «Едем! Прорвались! Всё-таки прорвались!..» Он не знал, много или мало прошло времени. Пришёл в себя, когда всё вокруг стало вдруг трещать и рваться. Где-то очень близко ухали то ли снаряды, то ли бомбы. С эшелона без перерыва били пулемёты, оглушала винтовочная трескотня.

«Вот и линия фронта. Пройдём ли?» — мысль мелькнула и погасла. Все завертелось и замелькало перед глазами. В ушах томительный звон. Снова навалилась липкая удушающая темнота.

— Акбелек! Ёлбарс! Айлан! Айлан!

Ичан отстранился от костра, стал всматриваться в ночь, туда, где у подножья скалы с неясным топотом и шумом теснилась отара.

В освещённом красноватым пламенем кругу появились две огромные туркменские овчарки с обрезанными ушами, свирепыми мордами, на мгновение замерли, увидев пришельца, сидевшего напротив Ичана, и, словно подстёгнутые бичом, умчались в темноту.

Ичан вскочил на ноги, пробежал вслед за ними несколько шагов. Он и сквозь тьму угадывал, как мчится по кругу ближе к отаре Акбелек — Белая нога, а навстречу ей подальше от овец могучий, смело нападавший на волка Тигр — Ёлбарс.

Вот они встретились где-то там, за отарой. Это Ичан узнал по тому, как коротко рявкнул Елбарс, приветствуя свою подругу. Спустя две-три минуты обе собаки снова выскочили к свету костра.

— Айлан! Айлан!

Это означало: «Кружись», «Беги по кругу».

Рявкнув друг на друга, Ёлбарс и Акбелек начали второй круг патрульной пробежки, а Ичан всё ещё стоял, всматриваясь в слабо освещённую звёздами мглу, как будто можно было найти ответы на мучившие его вопросы.

Ичан не торопился возвращаться к Хейдару, пришедшему к огню прямо из ночи. Он даже думал сейчас совсем не о нём, потому что ещё не решил, как о нём думать, и не знал, зачем пришёл этот человек одного с ним племени, с которым впервые встретился он за тысячи километров отсюда — в заполярных шахтах Воркуты.

Ичан стоял и смотрел, определяя, как ведет себя отара, думал о своих собаках. Акбелек — та никуда от овец не уйдёт. Задремлет чабан, отара двинется с места, Акбелек за ней. Хозяину: «Гав, гав!» — вставай, мол, уходим… А вот Ёлбарс — Пустая голова — в прошлую осень за волчицей гулять пошёл. Ичан сам видел, как по горному хребту пробежала гуськом цепочка волков, а среди них — огромная белая собака. Как раз в это время целую неделю пропадал Ёлбарс. Ичан готов был поклясться аллахом, что именно Ёлбарс якшался с волками, забыв, для чего существует. Волки боялись Ёлбарса и не трогали его. А он их не боялся, но тоже не трогал. Ёлбарс их просто не видел, этих проклятых волков. Он видел одну волчицу!.. Ест за двоих. Давал сегодня Ичан собакам хамид ноголá — ячменные колобки. Ёлбарс съел свой колобок и еще в руки смотрел, хвостом вилял, просил глазами: «Аи, Ичан, дай еще немного, очень мало ты мне дал!»

Ичан вздохнул, покосился на костёр, перед которым как будто задремал, лежа на кошме, старый Хейдар, со злостью подумал: «Надо у колхозного сторожа берданку взять, убить этого Ёлбарса. А если ещё раз волчица придёт, этот Ёлбарс сам ей в подарок лучшего барашка отдаст?»

Ожесточившись сердцем против Ёлбарса, Ичан подумал, что в присутствии гостя так стоять и смотреть в темноту, когда с отарой ничего не может случиться, просто неприлично. Еще раз вздохнув, он бегом (Ичан не ходил, только бегал) вернулся к костру.

Старик по-прежнему лежал против огня на кошме. Ичан увидел, как он прикрепил к проволоке кусочек терьяка — опия, прислонил его к выкатившимся из костра углям, поднес к носу и с наслаждением стал потягивать в себя закурившийся сизый дымок.

Ичан подумал: «Аи, Хейдар, у тебя, видно, денег нет даже трубку купить! Терьякеш, а покурить как человек не можешь!» Ему стало жаль Хейдара. Терьяк — это «арам ишь» — поганое дело. Но старик, видно, часто доставлял себе эту губительную утеху: у него от каленой проволоки и усы, и борода, и даже брови местами совсем обгорели. И сам такой, что, наверное, год не чесался, не мылся. А ему всё равно, только бы покурить. Раньше красивый, сильный был — джигит! Даже в Воркуте, на тяжелой работе, где терьяк трудно было достать…

Ичан подбросил в костёр несколько обломков арчи, окинул взглядом своё хозяйство: в тунче[34], похожей на кувшин, уже закипал чай, под скалой пасся развьюченный ишак, тут же лежали переметные сумы — хурджуны, в которых чабаны, завьючив ишака, перетаскивали с места на место свой скарб.

Хейдар, наверное, следил за ним целый день. Стоило Ичану отослать своего подпаска чголока Рамазана верхом на втором ишаке проверить, есть ли родники на новом месте, куда они собирались перегнать отару, Хейдар сразу же взял и вышел к огню. «Зачем пришёл? Что хочет сказать? Хорошие или плохие вести принёс?»

Он не мешал старику курить, зная, что терьякеши сердятся, когда кто-нибудь прервет это их занятие. Но Хейдар, вскинув на него блестящие глаза, заговорил сам:

— Ты, Ичан, такой, как раньше был, — огонь-джигит! Как живая ртуть!

Терьяк уже брал своё, но старик внимательно следил за каждым движением Ичана, до сердца которого, как видно, дошла похвала.

— Чопан худой — барашка жирный. Молодец чопан, — рассудительно сказал Хейдар. — Вижу, отару ночью пасёшь, днём против солнца не гонишь. Овечка на ветер идёт, пусть себе идёт, только бы солнце голову не пекло… Место для стана выбрал хорошее, — Он оглянулся вокруг, будто бы для того, чтобы удостовериться в справедливости своих слов. — Ветра нет, скала отдаёт тепло от костра, родник рядом, а ты его в стороне оставил. Другой какой молодой или глупый чопан прямо у родника сядет, овечки всю воду загадят… — Хейдар помолчал. — Я за тобой вон с той скалки, когда солнце садилось, смотрел. Ай, думаю, кто это там всё так быстро сделал? Так может сделать только огонь-джигит Ичан. Ай, думаю, джанам Ичан! Надо его навестить! Якши чопан! Как из лагерей вернулся, ещё быстрее стал бегать, совсем худой стал…

Ичану стало невмоготу от безудержной лести Хейдара.

— Ай, Хейдар-ага, — воскликнул он. — Зачем так про меня говоришь? Я всю жизнь бегом бегаю. Никогда толстым не был.

— Правильно, Ичан, — в тон ему сказал Хейдар. — Старый Хейдар-ага знает, что говорит. Разве теперь есть такой чопан, как ты? Колхозный чопан пять дней отару пасет, на шестой домой идёт, кино смотрит. Посмотрит, спать ложится. Осень приходит — барашка худой, чопан жирный.

— Я ведь тоже колхозный чопан, Хейдар-ага, — заметил Ичан.

— Знаю, Ичан-джан, знаю. Но ты ведь так не делаешь? Добрый ты человек, Ичан. Они с тобой очень плохо поступили, а ты им овечек пасёшь…

— Не со мной одним, Хейдар-ага. Время было такое. Отпустили ведь потом. И тебя отпустили. Видишь, мы с тобой на свободе теперь…

— Ты прав, — сказал Хейдар. — Отпустили после того, как ты три года в Воркуте уголь копал, совсем пропадал. А я — восемь лет. Я-то из Ирана корову пригонял продавать, сказали — контрабанда. А тебя за что?

— Если бы ты сам-один погнал свою корову, тебя отпустили бы и отправили бы домой за кордон, — заметил Ичан. — А ты с Аббасом-Кули пошёл. Его советские геок-папак два года по всем горам ловили. Они тоже не дураки: смотрят, какой у тебя друг, значит, такой и ты.

— Это верно… — Хейдар вздохнул, на минуту задумался. — Не надо было с ним ходить. Ай, ведь думал, старый дурак, с опытным человеком лучше пройду… Меня за корову взяли, а ты, говорят, оружие из-за кордона переправлял.