Снова потянулись пыльные окраины города, глинобитные кибитки, дувалы, тандыры в виде огромных, перевернутых вверх дном чугунов, с закопченной дыркой наверху — своеобразные приспособления для выпечки чурека — хлебных лепёшек.

На одной из самых кривых улочек, такой, что и улицей её не назовёшь, все трое ещё издали увидели вывешенный над убогой мазанкой красный флаг.

— А вот и живая, да ещё революционно настроенная душа, — товарищ старший лейтенант, — сказал Галиев. — Всё-таки приятно видеть красный флаг в чужой стране.

Они остановились перед украшенной флагом кибиткой. На пыльной улице играли черные от загара и грязи мальчишки. Один из них, в самых ветхих лохмотьях, отличался от остальных синими, как васильки, глазами. Это было так необычно для жителей Востока, что мальчик невольно обращал на себя внимание. Рядом с ним держался другой мальчишка, почище и получше одетый, видно из более зажиточной семьи.

— Эй, огланжик! Бярикель! — позвал Кайманов. — Идите сюда. — Он достал из кармана несколько карандашей и блокнот.

Мальчишки мгновенно налетели со всех сторон, причем оказалось их гораздо больше, чем было на улице. Кайманов раздал им карандаши, разделил бумагу из блокнота, потрепал по волосам мальчика с удивительными синими глазами.

— Как зовут?

— Усехон.

— Гуссейнхан, значит. Хорошее имя, Гуссейнхан. Что ж, давай будем знакомиться…

Из кибитки вышел хозяин, видимо отец синеглазого Гуссейнхана. Низко кланяясь и широко улыбаясь, он жестом пригласил гостей к себе в дом. Кайманов приветствовал его на фарси. Тот, услышав родной язык, обрадованно затараторил, воздевая руки к небу, благодаря аллаха, что он послал ему таких знатных гостей.

Яков слушал внимательно, стараясь не показать своё ироническое отношение к тому, что говорил отец синеглазого оглана.

Магазин этого торговца — кибитка, сложенная из сырца самана. Весь ассортимент товаров — три охапки сена, мешок древесного угля, вязанка дров. Хозяин, в сомнительной чистоты рубахе, вылинявших домотканых штанах, расстелил в тени кибитки убогий коврик, на нём — салфетку, поставил тунчу, четыре пиалы для гостей.

Кайманов, нисколько не задумываясь, уселся по-восточному, приглашая Галиева и Клычхана последовать его примеру.

— Тебя как зовут? — спросил хозяина Яков.

— Ашир, джан-горбан, да продлятся вечно дни твои, да будет блаженством жизнь твоих детей!

— Мы тоже от души желаем счастья тебе и твоей семье, — приветливо сказал Кайманов. И после перечня вопросов, предусмотренных этикетом, попросил: — Расскажи, как живёшь, как идёт торговля?

— Ай, плохо идёт, — весьма польщённый вниманием советских военных, ответил Ашир.

— Хоть что-нибудь продал?

— Ай, никто ничего не покупает, особенно сегодня. Ни одного человека нет.

— Зачем тогда время тратишь?

— Сижу, хоть на людей смотрю, работы всё равно нет никакой.

Глаза Ашира перебегали с одного русского на другого, несколько раз он взглянул на Клычхана так, как будто силился вспомнить, где видел этого человека.

Кайманов рассмеялся:

— У тебя выходит, как у муллы Насреддина: купил два яйца по копейке, сварил, продал за две копейки пара. Зато навар себе оставил. Зимой, наверное, мангал ставишь, уголек бросаешь, чай не пустой, с сахаром пьёшь?

— Ай, дугры, ай, правильно, болья, болья, — могласился Ашир. Он был явно смущён убожеством своего магазина, а может быть, чем-то ещё.

— А почему на улицах никого нет?

Ашир опустил голову, полуприкрыл глаза, развёл руками. Взгляд у него из-под опущенных век блеснул всё тем же выражением хитрости и подобострастия.

— Неудобно говорить, — замялся он. — Ладно, скажу… В газетах писали, муллы говорили: «Советы всех будут убивать, всё отбирать».

— Муллы ваши наврали, — заметил Яков, — и газеты врут. Кого увидишь, всем скажи: советские красноармейцы никому ничего плохого не сделают, а уж если кто вздумает что взять без денег или поступит грубо, сразу сообщите любому начальнику.

— Правильно, горбан, очень правильно говоришь! — воскликнул Ашир. — Газеты наши писали: «Гитлер взял Москву, а советские люди устроили в честь победителей той». Ай, как наврали муллы, как наврали газеты! Если такая армия к нам пришла, значит много ещё сил у Советов!

— Ну вот видишь, как ты всё верно понял, — рассмеялся Кайманов.

— Красная Армия — великая армия! — воскликнул молчавший до этого Клычхан. — Ты должен всем так говорить! Скоро Гитлера будут водить в клетке и всем показывать. Муллы и баи наши хотели, чтобы мы с Гитлером шли, но мы пойдём с Советами.

— Ай, верные слова говоришь, добрый человек, — согласился Ашир, часто кивая головой, — да сопутствует тебе удача во всех твоих делах… Ай, горбан, — спросил Ашир, всё так же заискивающе обращаясь к Кайманову, — скажи, на какие теперь деньги будем торговать, наши или советские?

— А вот слушай, — ответил Кайманов, подняв кверху палец: из-за ближайших кибиток доносился голос репродуктора агитмашины. — Слышишь, что говорят? Никого и ничего Красная Армия трогать не будет — как торговали, так и торгуйте. Деньги были и будут ваши. Советское правительство от вас советские деньги принимать не будет. А вот ещё: если даже найдутся такие несознательные люди, которые будут давать вам наши деньги, не берите их. По всем вопросам, кто кого обидит или станет притеснять, обращайтесь в советскую военную комендатуру.

Распрощавшись с Аширом, они прошли по узкому переулку к центральной улице, неподалеку от которой стояла агитмашина под охраной двух часовых.

У приемопередатчика сидел незнакомый дежурный радист. Рядом — майор Веретенников. Клычхан попросил:

— Разреши, арбаб, мне по радио сказать, ручаюсь, будешь доволен.

Яков колебался всего секунду, посмотрел на Веретенникова:

— Давайте, только не больше двух минут.

Клычхан взял микрофон. С напряжённым вниманием следил Кайманов за каждым его словом, но курд говорил не больше двух минут и сказал именно то, что нужно.

— Вот это толково, немного и достаточно, в самую точку, — одобрил Кайманов после того, как дежурный радист выключил передатчик.

С дальней окраины города донеслась беспорядочная стрельба. Все прислушались. По улице кто-то скакал наметом. К агитмашине подлетел верховой в пограничной форме, одним махом спешился, как штык, встал перед комиссаром. Яков узнал младшего сержанта Белоусова.

— Товарищ бригадный комиссар, разрешите обратиться к старшему лейтенанту.

— Обращайтесь. А что, собственно, стряслось?

— Разрешите вслух?

Ермолин посмотрел на Кайманова, тот едва заметно пожал плечами: «Разрешаю».

— Товарищ бригадный комиссар! Неизвестные бандиты обстреляли зажигательными пулями трофейный склад с товарами, бросили несколько гранат. Капитан Ястребилов выехал на место с маневренной группой. Вам, товарищ старший лейтенант Кайманов, приказано со взводом резервной заставы блокировать бандитов со стороны гор, чтобы не ушли в глубь страны. Взвод выслан вслед за мной.

Слушая донесение Белоусова, Яков видел, что Клычхан вел себя так, как будто ни слова не понимал по-русски: перебегал взглядом с Ермолина на Белоусова, с напряжением смотрел в лицо Кайманову.

Стрельба в районе склада не прекращалась.

— Горбан! — воскликнул Клычхан по-курдски. — Я понял, о чём говорит ваш кызыл-аскер. Я знаю, где эта стрельба. Бандиты напали на склад! Едем! Я знаю, как туда проехать скорей. Прикажи дать мне коня!

Вслед за Белоусовым размашистой рысью подлетел к агитмашине взвод пограничников, присланных Ястребиловым. Садясь на коня, Яков отметил, что Клычхан заинтересовался поджогом, обрадовался, когда нашелся конь и для него. Вскочив в седло, Клычхан точно указал направление и повел отряд кратчайшим путём, что, стараясь быть беспристрастным, тоже отметил про себя Кайманов.

Выехав за окраину города, они увидели огромную территорию склада, спрятанную среди гор. Шерсть и хлопок в тюках, штабеля ящиков, очевидно с урюком, с сабзой и биданой, еще какие-то упаковки, собранные здесь в огромных количествах для отправки в Германию, — всё это было затянуто сейчас дымом. Несколько человек сбивали пламя огнетушителями, но в двух или трех местах огонь не сдавался: дым поднимался к небу густым столбом. За дымом — цепочка пограничников. Заняв позицию на пологом склоне сопки, она вела частую перестрелку с поджигателями, отходившими в сторону границы. С той стороны, куда вышел взвод под командованием Кайманова, не было ни пограничников, ни бандитов. Яков сначала заподозрил, что Клычхан нарочно сюда их вывел, чтобы прибывшее подкрепление не повлияло на соотношение сил. Но потом понял, что именно эти позиции предписывал ему занять Ястребилов. Почему? Может быть, потому, что действительно опасался отхода бандитов в глубь страны. А скорей всего потому, что ни с кем не хотел делить лавры победы.