— Товарищ старший политрук, — услышал он знакомый голос, — докладывает сержант Гамеза. В арбе старухи Сюргуль задержан тот самый терьякеш, которого мы сами показывали ей как «опасного кочахчи», задержанного у дружинника Чары-Мурада.

— Ладно, Гамеза, доставь его в комендатуру. А что наша уважаемая Сюргуль?

— Клянётся своим аллахом, что даже не видела, как он к ней в арбу залез, говорит, что не хочет больше смотреть на родные места, видимо, знает, что ей от Фаратхана попадет. Просится домой в Советский Союз.

— Ну что ж, доставьте её домой со всеми знаками уважения: много она нам помогла и ещё поможет. Дайте понять, что мы не сомневаемся в её лояльности. Как говорится, старый друг лучше новых двух. Когда доставите её в аул, а нашего терьякеша в комендатуру, доложите мне.

— Слушаюсь, товарищ старший политрук.

Самохин прямо из санчасти позвонил Кайманову.

— А Фаратхан, оказывается, не лишён чувства юмора, — выслушав рассказ Андрея, заметил Яков. — Задумал и Белухина переправить, и нам же нашего подставного терьякеша вручить.

— Завтра увидим, какие «юмористы» Клычхан с Фаратханом.

В закордонную комендатуру Самохин приехал ночью. Ближе к утру должен был прибыть Кайманов, с которым они поедут в аул Фаратхана. Полковник Артамонов выдвинет свой КП к горной речке неподалёку от аула. Аул со всех сторон будет блокирован пограничниками, иранскими воинскими подразделениями охраны порядка. Томительная духота выгнала Андрея из комнаты. Он прошёлся по двору, огороженному высоким дувалом, сел на скамейку под единственным на всей улице деревом, темневшим на фоне звёздного неба. Идущая на убыль луна светила всё ещё ярко. Чёрные тени шевелились в кроне дерева, прятались в дальних углах двора, заставляли внимательно присматриваться к ним, вслушиваться в чужие звуки чужой ночи. Доносится треск цикад и отдаленный плач шакалов, по главной улице города идут обозы, рысят кавалеристы, с тяжелым ревом моторов проносятся машины. Где-то таились гитлеровские агенты, все эти Мейеры, Калингеры, Мелек Мануры, но результаты их деятельности надо было ждать здесь, в этом пограничном городишке, в окрестных аулах.

Вокруг комендатуры расставлены часовые. Часто хлопает дверь, входят и выходят люди в военной форме, иногда появляются какие-то гражданские, с которыми разговаривает дежурный с помощью переводчика Сулейманова. Вместе с дежурным по комендатуре Самохин до рассвета отвечал на телефонные звонки, отправлял наряды, принимал гражданских лиц, давал сведения, срочные и самые срочные, все это время пытаясь успокоить боль в подвешенной на перевязи, растревоженной тряской руке. Когда суета немного утихла, дежурный по комендатуре доложил, что старшего политрука спрашивает Ашир. Ащира ждали. Самохин вызвал переводчика Сулейманова, распорядился тут же проводить Ашира в отдельную комнату, предназначенную для разговора без свидетелей.

Вид у нового помощника советских пограничников был самый измученный, даже какой-то затравленный. Андрей подумал, уж не шантажирует ли кто Ашира, не угрожают ли ему?

Самохии приказал дать Аширу чай и ужин, пожертвовав для этого собственным пайком. Пока Ашир насыщался и пил, ни о чём его не спрашивал. Наконец тот заговорил сам:

— Всё сделал, джан горбан, как вы сказали. Тысячи людей придут на той в долину Глаза неба. Замечательного вожака вам нашёл. Он в десять раз лучше меня всё скажет. Его вся округа знает. А я, джан горбан, что-то совсем заболел, наверное, не смогу говорить.

— Очень хорошо, джан Ашир, — сказал Андрей. — Спасибо тебе, что так быстро всё сделал. — Самохин отлично знал, что кроме таких, как Ашир, по всем аулам были разосланы специальные агитаторы политотдела — приглашать людей на той, но очень важно было, чтобы в ответственную минуту разговор с соотечественниками повёл именно Ашир. — Нам не надо искать, — продолжал Самохии, — кто на тое будет говорить. Лучше всех скажешь ты: ты очень хорошо все понял. Значит, с твоих слов и другие все поймут.

— Боюсь я, джан горбан, — честно признался Ашир. — Так боюсь, спать на могу, всё думаю. Начну перед людьми говорить, а какой-то шайтан в меня и стрельнет. Был Ашир — нет Ашира. Убили, не успел рот открыть.

— Кто ж стрельнёт? — возразил Андрей. — Вокруг все твои друзья будут.

— Мало ли кто? Курбаши Клычхан по всем аулам своих людей разослал. Они такое дело затеяли, тоже дремать не будут…

В словах Ашира была святая правда. Клычхан и Фаратхан дремать не будут. И вместе с тем необходимо, чтобы на тое выступил именно Ашир. Времени на подготовку другого оратора не осталось. Кроме того, Ашир действительно всё очень хорошо понял и может сыграть серьёзную роль во всём, что задумано. Рассматривая намеченного ими кандидата на такое ответственное дело, Андрей заметил у него на шее тонкий шнурок, уходивший в открытый вырез рубахи. На шнурке маленькая ладанка, высушенный и выдолбленный внутри кабачок, размером меньше куриного яйца. Из кабачка торчит скатанная трубкой бумажка. Мгновенная догадка осенила Андрея. В считанные секунды он придумал, как убедить Ашира в его собственных силах и неприкосновенности. Но убеждать надо было незаметно, исподволь.

— Скажи мне, Ашир, — спросил Самохин, — что у тебя на шее висит?

— Ай-дога, — не задумываясь, ответил Ашир. — Мулла за мешок угля дал.

— А зачем тебе эта ай-дога?

— Кто её носит, пуля не берёт. Мулла сказал: «Советы пришли, всех будут стрелять. Ай-дога тебя от пули спасёт».

Ашир смутился, сообразив, что сболтнул лишнее. Самохин рассмеялся.

— Ай, Ашир, — сказал он, — теперь ты сам видишь, какая надёжная у тебя защита от пули, а ты выступать боишься.

— Не смейся, джан горбан, — ответил Ашир, — когда бы выступал не я, а мешок с углем, стреляй, не жалко… Ашир — не мешок с углём. Так просто умирать никто не хочет. Может, ещё какое хорошее дело сделать могу.

— Ладно, Ашир, — согласился Андрей, — умирать нам и правда ни к чему. — Хочешь, носи свою ай-дога, хочешь, сними её, дело твоё, толку от неё, конечно, мало… Давай сейчас отдыхай, там тебе матрац, подушку дадут, спи, утром поедём вместе в аул Фаратхана. Там поговорим…

Оставив Ашира одного, Самохин вернулся в дежурную комнату и ещё некоторое время обдумывал принятое решение. Сказать о нём он не мог никому, тем более старшему лейтенанту Кайманову. За Кара-Кушем и без того охотятся. Сидя за столом, Андрей опустил голову на здоровую руку, на несколько минут забылся крепким тяжёлым сном. Проснулся, разбуженный приехавшим Яковом.

Сулейманов доложил:

— Товарищ старший политрук, в комендатуру прибыла целая делегация.

Самохин одёрнул гимнастёрку, поправил фуражку, вышел на крыльцо. С такой миссией, как разъяснение советской политики жителям Ирана, ему приходилось выступать не впервые. Если бы это была только пропагандистская поездка, дело обстояло бы куда проще, но направлялись они с Каймановым в аул Фаратхана — не последней фигуры в далеко зашедшей борьбе. Это от него пришли в комендатуру столь великолепные гонцы.

Представители местного владыки и впрямь выглядели празднично. Все в новых халатах, расшитых тесьмой, в шапках, вязанных из верблюжьей шерсти, некоторые в шляпах, европейских костюмах. Упитанные физиономии, белые, не знающие работы руки…

— Салям! Коп-коп салям! — приветствовали делегаты.

— Салям алейкум! — ответил Андрей.

Вокруг заискивающие взгляды, сладкие улыбки. Только у стоящего поодаль бедняка лицо сосредоточенное и встревоженное. Сегодня он с сотнями и даже тысячами таких же бедняков держит, может быть, самый серьезный за всю свою жизнь экзамен.

На крыльцо комендатуры вышел Яков Кайманов.

— Ох-хо-хо-хо! — таким весёлым возгласом приветствовал он делегацию. Казалось, большей радости не может испытывать человек, увидев старых друзей. — Ай, салям, салям, яш-улы Клочкомбек, — сказал Яков, обращаясь к старшему. — Заходите! Заходите! Сейчас чайку попьём и поедем к вам в аул, будем разговаривать. А! Ашир! Салям алейкум! — обратился он к бедняку, стоявшему в стороне. — Что ж ты стоишь там? Иди, дорогой! Мы у тебя чай пили, теперь ты иди, у нас попьёшь…