За полчаса до наступления смены решаю просмотреть списки погибших и пропавших без вести на момент начала Объединённого восстания. Голографическая панель расположена недалеко от входа в медицинское крыло, доступ к спискам имеет любой желающий — люди спят спокойнее, зная, что среди этих сухих, чёрных строчек нет имён их близких.

Я вижу знакомые фамилии — это коллеги отца, убитые в недавнем нападении изгоев на корпус лаборатории. В той проклятой кровавой свалке я не могла разглядеть ни одного лица, кроме родного. Живого. Проверяю ещё дважды, чтобы убедиться окончательно — я стала слишком мнительной и уже сама себе не верю. Фамилии Нортон в списках нет. Как и фамилии Колтер. Значит, родители Эрика живы, либо список давно не обновлялся, такое случается тоже. С досады хлопаю ладонью по приборной доске — чёртов Лидер сидит в моей голове острой занозой.

— Док, пройдите в кабинет симуляций, — здоровенный лихач кивком головы зовёт меня следовать за ним. К стенкам жмутся две медсестры из Эрудиции, переведённые во фракцию Лихачей чуть раньше, чем я. Они смотрят на меня большими глазами, надеясь, что я в курсе, зачем нас сюда вытащили. Я лишь пожимаю плечами —  я в курсе, но разбалтывать информацию о всеобщем тестировании, которую мне поведал Лидер в доверительной беседе, я не имею права под угрозой трибунала. Эрику не нужно было предупреждать меня, это и так очевидно.

Меня без лишних объяснений проталкивают в полутёмное помещение допросной.

— Вам не о чем волноваться. Это небольшой, дополнительный тест на эмоциональную устойчивость, одобренный Советом в связи с военным положением во фракциях. Уверен, вы не раз проходили такие, — вещает молодой азиат в форменной чёрно-белой одежде Искренности. Молча киваю головой, наблюдаю, как он набирает сыворотку в шприц. При стандартной процедуре присутствуют двое — Искренний, который будет вводить препарат и задавать вопросы, и наблюдающий Бесстрашный.

Здоровяк выходит за дверь. В ближнем углу замечаю ещё одну фигуру в чёрной форме с нашивками фракции огня, стоящую ко мне спиной. Видимо, тот самый наблюдатель. Когда он защелкивает на моих запястьях металлические манжеты, я поднимаю глаза, и мне становится не по себе. Мой наблюдающий — Лори.

— Запускай! — командует она парнишке со шприцом, и тот немедленно всаживает мне в шею толстую иглу.

Я почти ничего не чувствую, кроме лёгкого укуса в месте введения иглы и желания провалиться сквозь землю. Лори смотрит на меня, не мигая, а когда её взгляд задерживается на уровне распахнутого ворота моей куртки, она багровеет. На шее и ниже цветут доказательства связи с Лидером, словно его подпись и печать на право собственности. Моё дикое влечение оказались сильнее её угроз.

Я здесь чужая. У меня нет ни повода, ни права отстаивать свои притязания на Эрика — ведь я до сих пор ни в чём не уверена, а грызня с претендентками на место в лидерском сердце и постели выше моего понимания. Прячу взгляд в пол, не хочу смотреть в её полные ненависти глаза. Искренний задаёт несколько стандартных вопросов — имя, возраст, принадлежность к фракции, результаты теста на Церемонии выбора. Я отвечаю. Ничего не происходит.

— Вы связывались с повстанцами?

— Нет.

Единственный из изгоев, с кем я контактировала напрямую — это Мара, беременная любовница Тобиаса Итона, но чисто технически она теперь под защитой Объединённых фракций, как источник информации о положении в стане врага.

— Вы знакомы с Беатрис Прайор?

— Нет.

— Вы имеете отношение к продаже оружия повстанцам? — Поднимаю на дознавателя удивлённый взгляд. Неужели кто-то здесь занимается подобными вещами?!

— Нет, — я растеряна, мой голос звучит неуверенно и тихо, но я по-прежнему ничего не чувствую.

— Вы участвовали в передаче противорадиационного спецснаряжения и вакцины повстанцам во время последней бури?

— Нет.

Повисает удручающая тишина. Искренний тычет пальцами в приборную панель, видимо, анализирует результаты теста. Чёртова процедура изрядно потрепала мне нервы, будто во всём этом кошмаре, происходящем вокруг, есть и моя вина — просмотрела, не заметила, не проявила должной бдительности. Взбаламученный разум  может выкинуть всё, что угодно и наплюёт на логические доводы — в этом я уже успела убедиться не раз.

— Пожалуй, на этом всё, доктор Нортон… — азиат натянуто улыбается мне,  тянется к манжетам, которыми Бесстрашная приковала меня к креслу до начала допроса.

— Сходи-ка, погуляй. — Под её приказным тоном у Искреннего сутулится спина, и полукругом сворачиваются плечи. Как я и подозревала, у представителей других фракций права и свободы остались лишь номинально, и ценность их мнений превратилась в ничто. Над Объединёнными фракциями довлеет власть силы, которую прямо сейчас демонстрирует мне лихачка Лори.

Она выключает запись камер, пододвигает стул и садится напротив меня, так близко, что я чувствую на своём лице её прохладное, пропитанное табаком дыхание. Этот тяжелый, дымный оттенок, окруживший меня плотным коконом, очень напоминает мне Лидера.

— Что у тебя с Эриком?

Говорит она тихо, но слова чеканит, будто молотком по железному настилу; острые геометрические узоры от виска до подбородка придают рубленым чертам её лица ещё больше жёсткости. Когда Лори открывает рот, я вижу подпиленные,  как у хищной кошки, клыки.

Я упрямо молчу, а внутри закипает беспомощная злоба. Не сомневаюсь, что она прекрасно обо всём  знает — её намёки тогда, в Эрудиции были более чем прозрачны. Чего ради тогда весь этот спектакль? Какие еще признания она хочет выдавить из меня под действием препарата?

Лори жмёт кнопку на кресле, и стальные обручи сильнее стягивают мне запястья. Железная хватка вгрызается мне в кожу, доставляя ощутимый дискомфорт.

— Что. У тебя. С Эриком, — с нажимом повторяет она.

— Да ничего! — в сердцах выпаливаю я, и боль обрушивается мне на голову до потемнения в глазах, заставляет стонать и в панике сползать с кресла, с безнадёжными усилиями выдирая руки из тисков. Я ведь почти не лгала, но как оказалось, я ошиблась. Лгу я сама себе, и сыворотка выворачивает мне внутренности наизнанку, будто в наказание за моё малодушие.

— Врешь, — Бесстрашная констатирует очевидное. Едва заметно пробежавшая по  лицу улыбка и мстительный блеск в прищуренных глазах выдаёт её — мои мучения доставляют ей удовольствие. — Попробуй ответить честно. Если ты, конечно, не кайфуешь от боли. <i>Ему</i> иногда нравится причинять боль.

Эта чокнутая меня будто насквозь видит. Моё дыхание срывается на собачье, а на лбу выступает испарина. Пульс выбивает по вискам бешеный ритм и молотит в сонной артерии отголосками пережитого болевого шока, я решаю говорить, как есть — помочь мне здесь некому.

— Я спала с ним.

— Сколько раз?

Допрос становится до крайности унизительным. Кровь приливает к моему лицу, кончики ушей горят огнём, мне хочется поправить воротник, который неумолимо сдавливает мне шею, но я связана, как чёртова преступница, возомнившая присвоить себе чужое.

— Один.

 Новый приступ боли выкручивает мне суставы, из горла рвётся жалобный скулёж. Мне больно, адски больно, и к ощущениям физическим вплетаются многократно усиленная боль душевная — стыд, сожаление, отвращение к себе самой, глупой девчонке, которая позволила себя использовать, самоуверенно надеясь, что это обоюдно, и мозгов ей хватит, чтобы не влипнуть.

Уговариваю себя, что это не  мои мысли, а навязанный морок препарата.  Выходит хреново.

— Три! — Боль отпускает, как награда за честность, оставляя после себя аморфное послевкусие и слабость в ногах. Я снова могу нормально дышать, наслаждаюсь каждым глотком спасительного кислорода, будто меня, тонущую, только что вынули из воды.

— На ночь оставалась?

Киваю головой, вижу, как ходуном ходят её сжатые в гневе челюсти. На вопрос сколько раз, честно отвечаю, что два. Снова испытывать весь этот спектр боли мне не хочется.