– Да что мне ваши бумажки, – отмахнулся лейтенант. – Вы очень многого не знаете, Вадим Иваныч… Мы живем в тревожное время… Надо быть бдительным, как никогда! А вы – пригреваете тут всякую сволочь… устроили прибежище для бандитов…

– Это неправда! – выкрикнул я, чуть не плача, и оглянулся на присутствующих в зале важных персон. – Господа, что же вы молчите? Почему вы не одернете этого солдафона?

Но все почему-то помалкивали. Никто не спешил меня поддержать. Никто не осмеливался спорить с лейтенантом. Все явно припухли, набрав в рот воды – и архиепископ Никодим, и заместитель мэра Фуимов, и вдова классика Таисья Петровна, и братья-писатели, и поэт Курочкин, и побледневший от страха чудо-доктор Яныч… А бедный бомж Шурик так и лежал безмолвно на полу с вывернутыми на спину и скованными руками.

– Я тебя выручу, Шурик, – сказал я, склоняясь над ним. – Ты не отчаивайся…

– Не бери в голову, – прохрипел Шурик, – за меня не волнуйся – я сам этого хотел… Сам виноват – доигрался…

– Молчать! – прикрикнул на него лейтенант, а потом обратился ко мне: – Вы свободны, Вадим Иваныч. Советую вам немедленно отправляться домой и хорошенько поразмыслить над моими словами…

– Но как же… ведь сегодня – торжественное открытие…

– Как открылись – так и закроетесь, – издевательски ласково сказал лейтенант. – Уж мы постараемся, чтобы этот притон не поганил наш город… Вы свободны, свободны. Не мешайте нам работать. Господа, повторяю – все должны предъявить свои документы… а при отсутствии оных – придется проехать с нами.

Мне там больше нечего было делать. И я направился к выходу. Своей машины у меня еще не было, как не было и водительских прав, и я собрался идти до дома пешком. Можно было, конечно, вызвать по телефону такси, но я решил прогуляться по свежему воздуху, проветрить мозги, придти в себя, отдышаться.

– Вадим Иваныч! – окликнул меня знакомый звонкий женский голос, когда я вышел на крыльцо. – Это я, Лиза… Могу добросить вас до дома!

Рядом с «Ночным причалом» стояла темно-синяя машина с выключенными фарами, марки я не разобрал. Да и не очень-то я разбираюсь в иномарках. Дверца была приоткрыта, светилось женское лицо, мерцали знакомые глаза. Глаза первой моей любви.

– Да садитесь же, – сказала она. – Давно не виделись, есть о чем поговорить.

Я помедлил, потом молча сел на заднее сиденье. Дверца мягко захлопнулась, машина рванулась вперед. Лиза молчала. Ждала, когда я заговорю первый.

– Вы, конечно, в курсе всего случившегося? – спросил я ее.

– Да, я в курсе.

– Хотя и оставались снаружи?

– Для того, чтобы быть в курсе, не обязательно быть внутри, – сказала Лиза.

– Так, может, ты все это и организовала? – спросил я, незаметно соскальзывая на «ты».

– А ты, папочка, туго соображаешь, – и она рассмеялась. – Ведь я же тебя предупреждала… Ну что ж… Теперь пеняй на себя.

– О чем ты?

– Сам знаешь, о чем. Жизнь – жестокая штука.

– В жизни очень много хорошего, этим она и ужасна, – сказал я задумчиво, – ибо немилосердный боженька в конце концов все отнимает…

– Не у всех. Лишь у тех, кто играет не по правилам.

И она замолчала. А я вдруг заметил, что мы едем совсем не ко мне домой, а куда-то в другую сторону.

– Куда ты меня везешь?

– Что, испугался? – И я увидел в зеркальце ее усмешку. – Не бойся… Мы едем к маме…

– На кладбище, что ли?

– Ну да. Не в рай же. Впрочем, навряд ли она попала в рай…А ты ведь, папа, даже не был на ее похоронах… Нехорошо. Она тебя так любила, так щедро тебя одарила в своем завещании, а ты… Даже на минутку не соизволил появиться! Ведь я смотрела – тебя в тот день там не было… И в последующие дни… Ты ни разу… ни разу!.. ни разу не пришел на ее могилу! Разве это правильно, папа?

– И ты решила исправить?

– Да, я решила исправить… А вот мы уже и приехали!

Как я успел заметить, машина въехала на кладбище не через главные ворота, которые, скорее всего, в это позднее время были уже закрыты, а откуда-то с тыла, через пролом в задней кладбищенской стене.

– Так ближе, – не глядя на меня, сказала Лиза.

Подъехали почти к самой могиле. Вокруг – никого. Ничего удивительного – полночь.

Галя была похоронена на видном и престижном месте, на взгорье, там, где заканчивалась так называемая Аллея почета. Гора венков покрывала и могильный холм, и временный сосновый крест, который вскоре, конечно же, будет заменен роскошным памятником, уж в этом можно не сомневаться.

Я молча стоял возле могилы своей первой любви, и никаких свежих мыслей не рождалось в моем переутомленном сознании. Думал я совсем о другом – о том, что произошло сегодня в «Ночном причале» и о том, как мне быть дальше…

– Тебе, похоже, нечего сказать? – спросила Лиза.

– А что тут скажешь… Все уже сказано.

– Жаль. Ты лишаешь меня последней возможности быть милосердной.

– О чем ты? – насторожился я.

– А ты не догадываешься? – Лиза достала из пачки сигарету, чиркнула зажигалкой, закурила. Ее осветившееся на миг лицо вновь напомнило мне ту, молодую Галю, которую я когда-то любил. Те же светло-карие, чуть золотистые глаза, тот же вздернутый как у девчонки нос, та же челка наискосок. Только по краям нежных припухших губ змеились жесткие складки. – Ох, как было бы хорошо, папа, если бы ты согласился уехать из этого города…

– Вот еще! – хмыкнул я. – С какой стати я буду уезжать? Неужто я так тебе мешаю?

– Да. Именно так. Ты мешаешь. Ты опаснее, чем я думала. Мама тебя недооценила. Ты и сам не знаешь, как ты опасен. Ты продолжаешь все портить, папа. Ты неисправим. Ты портишь все, к чему прикасаешься – любое дело, любые отношения… И даже от твоих повестей и рассказов – я их пыталась читать! – для души никакой ведь пользы, одна тоска и безнадега… – Она говорила тихо, спокойно, беззлобно, даже с некоторой печалью, как бы прощаясь со мною, неисправимым и отпетым. – Ты никому не нужен, папа. У всех своя жизнь, а у тебя нет своей жизни, у тебя нет ничего и никого. Ты искалечил жизнь моей маме, ты искалечил жизнь самому себе, а сейчас пытаешься испортить и мою жизнь…

– Это бред! Моя жизнь не имеет никакого отношения к твоей жизни! Бедная Лиза… ты заблуждаешься.. я сам по себе!

– Ты пытался разрушить мой бизнес, – бесстрастно продолжала она, не слушая моих возражений. – Тебе это не удалось… и не удастся! Но зачем мне из-за тебя пребывать в постоянном напряге? Зачем? Зачем мне все это терпеть?

– Ну и что же ты предлагаешь?

– Я уже все решила, – и Лиза отбросила сигарету, закурила новую. – И я сделаю все сама. Сама! Пусть это будет не по закону и не по понятиям, но зато – по совести… Пришла пора платить, папа. Я твой судья и твой палач. Дети – это возмездие.

– Что-то похожее я уже где-то слышал… Или – читал… Вроде, у Ибсена… Или у Блока?.. А тебе не кажется, моя дорогая…

– Хватит! – перебила она. – Хватит, хватит сорить словами. Пора отвечать за свои слова. Оглянись – видишь, вон там, справа от маминой могилы?..

Я оглянулся – справа от могилы Гали чернела свежевырытая яма с аккуратно обтесанными краями. Тут же, рядом, светясь белым черенком, лежала новенькая лопата.

– Ну и что? – сказал я.

– А ты не догадываешься?

– Ты меня пугаешь… Зачем?

– Я тебя не пугаю. – И она достала из сумочки маленький пистолет с большим глушителем. – Вы будете лежать почти рядом. Ты вернешься к ней. Она об этом мечтала.

– Лиза, одумайся… что за театр? Это дурная литературщина! Мыльная опера! И потом, я же автор всей этой истории – меня нельзя убить… Я же твой отец, Лиза!

– Знаю, папа. – И сухо хлопнул негромкий выстрел.

…и каурый шальной жеребец налетел на меня рыжим вихрем, и оглушил своим ржанием, и опрокинул, и сокрушил меня тяжкими копытами, и умчался прочь.