Недавняя ночная эйфория развеялась, сейчас он чувствовал смутную, томящую его грусть – и не только потому, что не знал, как быть дальше, но и потому, что не очень-то верил в возможность собственного преображения. Нет, он твердо решил, что с прежней жизнью покончено и возврата к ней быть не может… но сможет ли он жить по-новому? И как – жить? Чем заняться?

Он вдруг вспомнил чьи-то стихи: «Впереди густой туман клубится, и пустая клетка позади…» Да, из клетки он вырвался – но что там впереди, за туманом?

Ладно, время подскажет, решил он, вставая из-за стола. Для начала надо навестить жену, заглянуть в офис, а там – видно будет. Проще всего – реагировать по ситуации.

Он надел свой почищенный Анной костюм, вышел из вагончика – и зажмурился от солнечного света. День обещал быть погожим и ясным.

Митя прошел по светлым кладбищенским аллеям, увидел за поворотом старинную каменную церковь. На паперти сидели нищие. Ему стало неловко перед ними – в карманах дорогого костюма не было ни гроша… Надо будет у Анны денег попросить хоть немного… Поднялся на крыльцо, зашел в храм, неловко перекрестился. Огляделся по сторонам. Утренняя служба закончилась. Анна стояла за прилавком, продавала свечи и книжки – евангелие, часослов, церковный календарь. – Доброе утро, Аня.

– Доброе утро, Митя, – улыбнулась она. – Уже выспался?

– Да… Я тут решил сходить по своим делам, а вечером вернусь… Ты не против?

– Делай как считаешь нужным. Захочешь – приходи. Буду только рада.

– Вот и спасибо. Ну, я пошел.

– Я тебя провожу.

Они вышли из прохладного храма на нагретое солнцем горячее каменное крыльцо.

– У тебя же, наверное, совсем нет денег, – спохватилась Анна. – Вот, возьми пятьсот…

– Я сегодня же верну! Спасибо!

Они шли по аллее к кладбищенским воротам, под ногами шуршал песок. Анна останавливалась возле каждого нищего, подавала по две-три монеты. Он поглядывал на нее искоса.

– Слушай, Аня… а ты ведь совсем еще молодая! – сказал он вдруг.

– И что же?

– Да так… просто так сказал. Хотя нет, вру – не просто. Ты не жалеешь, что отказалась от… ну… от нормальной жизни?

– А что хорошего было в той моей н о р м а л ь н о й жизни? – Она резко остановилась, глянула ему прямо в глаза. – Ничего хорошего не было. Грех и ужас! Разве не так?

– Ну, не знаю, – растерялся он. – А твоя нынешняя жизнь… Ты не боишься тут жить одна, на кладбище?..

– Бояться надо живых, а не мертвых. А кладбище – что ж… Вся земля наша – большое кладбище. Ничего страшного. Смерть – это не конец, это только часть жизни.

– Маяковский говорил: «Смерть не страшна, страшна старость. Старики не должны жить»…

– Это отвратительно! Это – слова атеиста. А я совсем другое имела в виду. И жизнью своей нынешней я довольна. Помогаю батюшке в храме, готовлю второе издание путеводителя – ведь наш некрополь старейший в Сибири! Ко мне на экскурсии люди часто приходят.

– На экскурсии? Ты не шутишь?

– Да, и местные, и приезжие… Люди тянутся к свету, а именно здесь – свет. Столько дикости в людях, столько невежества, – с горечью проговорила она. – На кладбище это особенно видно. Всё наше хамство тут просто бьет в глаза! Эти языческие пьянки на могилах, эти мертвые искусственные цветы, эти нелепые оградки… А горы мусора! Как отучить людей от всего этого дикарства?!

– И ты думаешь – тебе это удастся?

– Я стараюсь, – и Анна вздохнула. – Я очень стараюсь, Митя.

Во двор своего дома он входил как в чужой – всё казалось ему незнакомым, впервые увиденным, странным каким-то… И люди вокруг были тоже какие-то странные, с пустыми глазами, с серыми, словно покрытыми пылью, лицами… Кто-то с ним поздоровался, но он не ответил, не обратил внимания, прошел мимо… Вот и его подъезд, он машинально нажал кнопки кода на входной двери – дверь открылась, прошел, поднялся на третий этаж.

Вот за этой дверью – его квартира. Они с Ниной недавно сюда переехали, сделали евроремонт, он это хорошо помнил, но сейчас эта дверь казалась ему чужой, неприветливой, даже враждебной. Минуты две он стоял возле двери, не решаясь позвонить. А когда решился и протянул руку к кнопке звонка, вдруг услышал, как кто-то отпирает дверь изнутри. Он чего-то испугался – и взбежал на площадку выше, замер там, прижавшись к стене.

Дверь его квартиры распахнулась – и вышел его друг Денис. Как всегда, жизнерадостный, круглолицый, похожий на херувима. Интересно, как он тут оказался – в столь ранний час? Впрочем, все ясно. На пороге в ночной рубашке возникла Нина – она властно притянула Дениса к себе, подставила губы:

– На посошок!

Он послушно чмокнул прекрасную вдову в пухлые губы.

– До вечера, зайка! Не скучай без меня.

– А ты – не шали, – с притворной строгостью сказала Нина, щелкая Дениса по носу. – Поаккуратней там, с секретаршей… Я про ваши шашни все-все-все знаю!

– Не верь сплетням, заинька, верь моему слову, – подмигнул ей Денис и помахал рукой. – Ну, я пошел. Меня ждут великие дела!

– Тебя ждут богатые тела, – скаламбурила Нина, – тела для заморозки.

– Очень смешно, – оценил он ее юмор и юркнул в кабину лифта. – Пока-пока!

Нина собиралась уже захлопнуть дверь, но вдруг заметила фигуру стоящего на верхней площадке человека. Она тихо ойкнула, не поверив своим глазам.

– Ми… Ми…

– Да, это я, – сказал Митя, спускаясь к ней, – не пугайся, Нина, я не привидение.

– Но как же… – Она побледнела, схватилась за дверную ручку. – Ничего не понимаю…

– Никакой мистики, милая, – он подхватил ее ослабевшее тело, – ну-ну-ну, возьми себя в руки!.. Пошли в дом… или это уже не мой дом? Надеюсь, ты еще не успела меня выписать и прописать Дениса? Впрочем, я понимаю, что в любом случае юридически я уже как бы не существую… Что ж, извини меня, з а й к а !

– Не надо, – пролепетала она, – не говори так, пожалуйста…

– А к а к мне с тобой говорить, з а й ч о н о к?

– Ты никогда не называл меня зайкой…

– И был не прав! А вот мой верный друг Денис прав во всем и всегда – и ты сделала совершенно правильный выбор… з а й к а… Он замолчал. Ему вдруг стал противен свой голос, и на нее смотреть ему было противно, и говорить с ней совершенно вдруг расхотелось… О чем говорить? И зачем он здесь?

– Ты не думай, Дима, между нами ничего не было! – приободрившись, заговорила Нина. – Просто вчера, после поминок, мне было так плохо, так плохо… так не хотелось оставаться одной… и я попросила Дениса побыть со мной… И он согласился.

– Ну, еще бы. Мой верный друг Денис… Я всегда знал, что на него можно положиться, – по инерции продолжал он ерничать, хотя ему уже было все ясно и почти безразлично. Он вдруг подумал, что это не он вчера был похоронен, а похоронено все его прошлое, и все эти лживые люди – умерли, – и жена, и Денис, и вообще все-все-все, они умерли, умерли, а он, Митя Воропаев, лишь он один остался в живых, и вот ходит теперь среди них как среди привидений, и чего-то ищет, и не может найти… – Не сомневаюсь, что всю эту ночь вы провели в душеспасительных беседах.

– Мы говорили о тебе!

– Да, конечно. – Он почувствовал, что сейчас рассмеется. – Всю ночь напролет вы говорили обо мне. Не смыкая глаз, перебивая друг друга, вы вспоминали – какой я был хороший и глупый, и доверчивый, и самонадеянный, и самовлюбленный, и тупой…

– Ну, зачем ты так, Митя? Не надо…

– А как – надо?

– Ты успокойся, и я все объясню…

– Нет, Нина, это ты успокойся. Нет поводов для волнений…

– Ты какой-то странный…

– Я живой, – сказал он просто, без всякой иронии. – Я живой и намерен жить дальше. Ваш план не удался, з а й к а… Но ты не бойся, я вовсе не собираюсь вам мстить! И мешать я вам тоже не стану…

– О чем ты? Я рада, что ты жив! Неужели ты думаешь, что я хотела твоей смерти?

– …я не стану тебе мешать, но при одном условии, – продолжал он, не слушая ее, – если ты не будешь мне лгать. Поняла?