– Откуда ты все это знаешь? – насмешливо перебил он сам себя, и тут же горячо ответил: – Я просто чувствую! И не надо мне никаких доказательств! Я просто – верю…

Но тут он словно бы устыдился сам себя – и круто повернул назад. Проходя мимо церкви, остановился – и долго стоял в раздумье: зайти или не стоит заходить… Не обманываю ли я сам себя? – вдруг подумал он. – Может, все эти мои благие мысли – лишь моя краткая, временная благодарность судьбе за спасение? И при чем тут душа, и Бог, и этот храм? Разве в храме меньше обмана, чем в твоем криоцентре «Возрождение»? Чего же ты топчешься тут, чего мнешься, чего ждешь, на что рассчитываешь?

– Добрый день, Дмитрий Сергеич. – Негромкий голос заставил его вздрогнуть.

С боковой аллеи, неслышно и незаметно, к нему приблизился отец Виктор, молодой священник, с которым Воропаев, кстати сказать, вовсе не был знаком.

– Добрый день… – Он смутился. – Откуда вы меня знаете?

– Аня рассказывала про ваши злоключения, – и мальчишеская улыбка осветила круглое лицо священника с редкой бородкой и ямочками на щеках. – Что, не решаетесь зайти в храм?

– А как вы угадали? – совсем растерялся Воропаев.

– Нехитрое дело. Всё ведь на вашем лице написано, – так же улыбаясь, добродушно продолжал священник. – Чего же не заходите?

– Да вот, сомневаюсь… Боюсь обмануться, – признался Митя. – К тому же, я не крещеный вовсе.

– А это дело поправимое. Так и быть, по блату могу свершить обряд вне очереди… – И отец Виктор вдруг рассмеялся. – Ну, что вы так напрягаетесь, Дмитрий Сергеич? Вы будьте проще, проще! Чувству своему доверяйтесь, к душе прислушивайтесь. Ум – подлец, душа – подруга. Ведь хотелось же вам зайти в храм?

– Хотелось, – кивнул Митя.

– И надо было зайти! Ведь хочется верить?

– Хочется…

– И надо верить! Откиньте прочь все сомнения.

– Да, но… вдруг это всего лишь ловушка, в которую я стремлюсь сам – чтобы спрятаться от одиночества, от душевного сиротства? Доверюсь – а потом сам над собой же буду смеяться! А вдруг…

– Вдруг, вдруг, – передразнил его батюшка, – а вы знаете, что бывает «вдруг»? Пук! – И он звонко опять рассмеялся, Митя даже слегка удивился: прилично ли так легкомысленно вести себя священнику? – Еще раз вам повторяю – доверьтесь чувству, следуйте подсказке сердца, и все будет хорошо. Вы уже на верном пути!

– Откуда вам это известно? – насторожился Митя.

– Да вы же открыты, как книга, по вашему лицу можно всю вашу жизнь прочесть, – быстро и горячо проговорил священник, но тут же приструнил себя: – Впрочем, простите. Не думайте, что я тут вас агитирую «за Бога» – хотя это и входит в мои пастырские обязанности… Сами решайте. А мне пора – спешу на занятия по китайскому языку.

– Зачем вам китайский? – удивился Митя.

– Как – зачем? А вы сами разве не видите, как складывается демографическая ситуация? Скоро в Кырске китайцев будет больше, чем русских. Уже сейчас в моем приходе есть несколько китайцев, исповедующих православие… женятся на русских, детей крестят! Надо, надо готовиться к жизни в новых условиях. Вот я и готовлюсь – учу китайский язык. И вам, кстати, советую. Ну да ладно… заговорился я с вами. Пора мне. Храни вас Господь! – И он быстро перекрестил Митю, и прощально кивнул ему, собравшись идти дальше.

– Подождите, батюшка! – воскликнул Митя. – Пожалуйста… еще одно слово…

– Да, я вас слушаю.

– Ну, с этим я сам разберусь… то есть с верой, с душой… – бормотал Митя, опустив глаза, словно боялся, вернее, стыдился смотреть прямо в глаза священнику. – А вот я о другом хотел спросить… Хочу заняться любимым делом – живописью… Когда-то я был уверен, что это мое призвание… потом – бросил… ну, понимаете – жизнь заставила… А теперь вот – снова хочу… Как вы думаете?

– Благословляю, – охотно и горячо сказал отец Виктор и еще раз перекрестил его. – Если не ради корысти или тщеславия – в добрый путь.

– Может, вы подумали, что я намерен иконы писать? – встрепенулся вдруг Митя. – Так ведь нет! Меня тянет просто живопись! Сама живопись! Не грех это, как вы думаете?

– А вы меньше думайте, – слегка утомившись от затянувшегося разговора, сказал священник. – Я вас благословил… Что вы еще хотите?

– Простите, простите меня, – забормотал Митя – и почувствовал вдруг, что сейчас заплачет.

– Нет, это вы меня простите, – дрогнувшим голосом возразил священник, который мгновенно устыдился своего мимолетного раздражения. – И не надо так бичевать себя, Дмитрий Сергеич… не надо, прошу вас. Вы человек, конечно, грешный, но не хуже многих других.

– Правда? Вы и впрямь так думаете? Спасибо, батюшка! – уже не скрывая слез, сказал Митя. – Спасибо! А в храм я зайду, обязательно зайду… Но не сейчас!

– Куда ж ты денешься, брат? – тихо произнес ему в удаляющуюся спину священник.

Когда Митя вернулся, радостный и просветленный, в вагончик к Анне, та встретила его смущенной улыбкой – и сразу вручила подарок: этюдник, большую коробку масляных красок, кисти, рулон холста и несколько листов картона.

– Что это? – обомлел Митя, хотя сразу, конечно же, все понял.

– Да вот… – замялась она. – Ты же сам говорил… помнишь? Сам сказал, что хочешь снова… попробовать… Вот я и взяла – для пробы, на всякий случай. А что? Зря? Не надо было?

– Аня, Аничка… – бормотал он, и слезы лились по его лицу. – Еще как надо! Очень даже все кстати, Аня! Я ведь только что говорил об этом!..

– С кем говорил? – удивилась она.

– Ну… не важно. Спасибо тебе огромное, Аня! Ты мой ангел-спаситель и ангел-хранитель… и ангел-вдохновитель… и вообще…

– Ой, да ладно тебе, – покраснела она. – Не смущай старуху…

– Какая старуха? Ты выглядишь моложе меня!

– Ну, хватит, Митя, хватит. – Ей было явно неловко. – Так, значит, сгодятся краски? Не зря старалась?

– Конечно, не зря!

И он тут же отправился на пленэр – по светлым кладбищенским аллеям. Для начала отыскал могилу Валеры Князева – своего однокашника, друга детства, замечательного врача и балагура. Зашел в оградку, присел на скамейку, установил этюдник, закрепил лист картона, приготовил на палитре краски. Нет, он не собирался изображать могилу с памятником, эта бледная мраморная стела с выцветшей фотографией не очень-то его вдохновляла. Он хотел написать самого Валеру – живого, чернобородого, белозубого, с лучащимися карими глазами, с его заразительной улыбкой… Боже мой! Как гуляли мы вместе когда-то! Как славно кутили, как пировали в самых разных местах – и в студенческой тесной общаге, и на пикнике в лесу, и на веранде речного вокзала, и на палубе прогулочного парохода… А какие девушки нас любили! Какие чудесные девушки, Бог ты мой! Какие добрые, веселые… Как нам было тогда хорошо, Валера, Валерочка, друг ты мой милый, родной мой дружище… Неужели сейчас ты меня не слышишь, Валера? Вот видишь, я здесь, совсем рядом, пришел к тебе в гости, и не просто пришел – а по делу, Валера! Глянь, каким ты живым и веселым получаешься на этой картине! Это же просто чудо!

А Валера и впрямь получился как живой, как настоящий. Таким он и был в лучшие годы жизни – веселым, компанейским, умеющим не только пить дешевый портвейн и лечить больные сердца, но и сочинять потешные байки и озорные стишки, и горланить под гитару похабные частушки, и выручать из беды товарища, и уступать другу любимую девушку, и делиться последним куском хлеба, последним глотком вина, последней рубашкой, последней трешкой… Валера, друг – слышишь ли ты меня?

На следующий день он снова отправился с этюдником на поиски «натуры». Хотя, если честно, с натуры-то он ничего так и не написал.

Набрел на могилу Альберта, Алика – несчастного мужа Анны, который тогда, двадцать лет назад, выбросился из окна, прижав к груди невинного несмышленыша Саню, грудного младенца, настоящим отцом которого был он, Митя… А вот и могила Сани – тут же, рядом, и детское личико светится на овальном керамическом фотопортрете. И на мраморном памятнике на могиле Альберта тоже есть портрет – строгое, обиженное лицо с тонкими поджатыми губами, насупленные брови, недобрый взгляд глубоких темных глаз… Прости, Альберт. Это я виноват в твоей смерти. И в смерти Сани. И вообще…