– Зря вы звонили, – сказал озабоченный Сева, когда я вышел из будки.

– Ты еще будешь меня учить! – И я щелкнул мальчишку по носу. – Лучше ответь – хочешь мороженого?

– Хочу! – обрадовался Сева и захлопал в ладоши. – В шоколадной глазури!

Как легко угодить ребенку, даже если он вундеркинд. Купи мороженого – и он твой.

Мы уселись с ним на скамейке возле большого фонтана, я – с банкой пива, Сева – с мороженым. В бассейне фонтана резвились ребятишки, Сева с завистью смотрел на них.

Доев мороженое, он вдруг скинул кросовки, перепрыгнул бордюр и тоже стал плескаться в бассейне, по колени в воде. Ну совсем как маленький! Впрочем, он ведь и был – пацан, мальчишка, сбежавший от родительской осточертевшей опеки. Потому и сбежал, что не хотел взрослеть раньше времени, хотел удержаться в детстве, которое у него отнимали премудрые папа с мамой. Он же просто хочет играть! Он еще не наигрался, замороченный и замученный учителями и репетиторами, конкурсами и олимпиадами… Да и правда – зачем и куда спешить? Что хорошего тут, в этой взрослой жизни?

– Дим Димыч, миленький, не сердитесь! – И хохочет, и плещется вместе с другими такими же пацанами. – Я немножко еще поиграю!

Я согласно махнул рукой – ладно, мол, шут с тобой.

– Только сильно не мокни! – кричу. – А то простудишься! Май – не лето!

А он уже с кем-то мячом перекидывается, брызжется, скачет, хохочет. И вдруг – замер. Резко повернулся ко мне.

– Осторожно, Дим Димыч! Что такое?

Сева отчаянно махал мне рукой и куда-то показывал. Я глянул в ту сторону – на скамейке справа напротив, рядом с фонтаном, сидел мужчина в расстегнутом светлом плаще. Он улыбался, смотрел на меня, а в его руке был зажат… пистолет. Я замер, как кролик перед удавом.

– Не надо!! – завопил Сева, схватил подвернувшийся резиновый мяч и кинул в этого мужчину. Тот выронил пистолет, чертыхнулся, отпнул мяч в сторону. В ту же секунду Сева был возле меня.

– Бежим! – крикнул он. – К автобусу!.. Скорее!

Схватил меня за руку, потянул за собой. Мы успели вскочить в автобус, и дверка за нами захлопнулась. Я огляделся – тот мужчина в светлом плаще так и сидел, как ни в чем не бывало. Так же, вроде, и улыбался. И никто, казалось, ничего не заметил. А может, ничего и не было?.. Может, нам все это лишь померещилось?

Сева плакал, до боли вцепившись мокрыми пальцами в мою руку.

– Ну все, все, – говорю, прижимая его к себе, – кончай хныкать.

– Я за… за… забыл там свои кросовки, – сказал Сева, всхлипывая.

– Ерунда, купим новые. Меня вот другое смущает – как он нас выследил?

– Очень просто, – сказал Сева. – Я ведь просил – не звонить…

– Значит, ты думаешь – они нас по телефонному звонку вычислили?

– Конечно!

– Фантастика… Из-за каких-то вшивых денег – и столько хлопот… Один киллер – дороже стоит!

– Вас хотят убить не только из-за денег, – прошептал Сева. – Ваш бывший друг хочет убить вас из-за вашей жены. Чтобы вы не мешали им жить спокойно.

– Ты так думаешь? – удивился я.

– А вы сами разве думаете иначе?

Несколько дней мы жили на заработанные деньги. Купили Севе недорогие кросовки, посетили парикмахерскую и баню, привели себя в божеский вид. Ночевали все там же, на том же чердаке, между теплой трубой и слуховым окном. И каждую ночь Сева выходил на крышу, где подолгу глазел на звезды и, бормоча, сочинял стихи, а может, просто сам с собой разговаривал. И я иногда присоединялся к нему, выкуривал сигаретку, и мы болтали о том, о сем, в основном, о будущей нашей жизни. Я планировал уехать в другой город и начать там новое дело, а Сева, оказывается, мечтал – когда подрастет и станет богатым – построить за городом, в лесу, на берегу реки, базу отдыха для беспризорных детей. Вот такой он, оказывается, был Макаренко и Сухомлинский, этот самый ангел-лунатик.

Деньги скоро кончились, и пришлось нам снова отправляться на заработки.

На углу Парижской Коммуны и Маркса, как обычно, толпились такие же безработные бедолаги, как мы. Долго ждать не пришлось – из подкатившего жигуленка нас окликнула Тамара.

– Наконец-то, – сказала она, распахивая дверцу машины. – А я вас тут третий день высматриваю. Думала уж – уехали куда из города.

– А зачем ты нас искала?

– Ну… может, я по тебе соскучилась? – и стрельнула глазами-вишенками, баба-стерва-пройдоха.

– Ладно, ври уж, – хмыкнул я недоверчиво. – Скажи прямо – опять батраки потребовались? Картошку, небось, сажать? – Угадал! Поехали?

Приезжаем на дачу, достает она из подполья два мешка зернового картофеля – сажайте, мол. Заплачу, не обижу. Когда Сева в сторону отошел, я ей на ухо шепчу:

– Может, сперва перепихнемся? Вместо производственной гимнастики – а?

– Не гони лошадей, успеешь. Поработай часок, а потом приходи. Я пока еды сготовлю.

И ушла в свой терем, а мы с мальцом принялись сажать картошку.

Только Сева вдруг говорит:

– Что-то у меня, Дим Димыч, предчувствие нехорошее…

– В каком смысле?

– А вы гляньте – чем она там занимается? Только тихо…

– О'кей, – говорю.

Поднялся тихонечко на крыльцо, разулся – и в носочках, на цыпочках, как мышка, скользнул за дверь. В кухне – нету. Приоткрыл дверь в комнату – и слышу: Тамара с кем-то по сотовому телефону базарит. Я прислушался, затаив дыхание.

– …побыстрее только! Они в огороде, картошку сажают – вы их тепленькими и возьмете. Только чтоб без обмана – денежки, как обещали. Вознаграждение – только мне. А иначе… Да ваш это сын, ваш! Я его сразу узнала, только не сразу сообразила… Собственными глазами по ящику видела, и в газете – ну точно он!.. Приезжайте с ментами, чтобы все по закону, и свои документы не забудьте прихватить… Ну, давайте, а я их тут пока подзадержу… Ой!

Это она ойкнула, увидев меня в зеркале. Я быстро шагнул к ней, вырвал из рук трубку, выключил, спрятал к себе в карман. Потом повалил ее лицом на кровать, навалился сзади.

– Ну зачем так грубо, – прохрипела Тамара. – Я и так бы дала… Да больно же!

Я связал ей руки за спиной ее же колготками, болтавшимися на спинке кровати. Потом снял свой брючный ремень и связал ее покрепче, чтоб уж наверняка.

– Так-то лучше, – говорю. – Лежи и не рыпайся. Приедут те, кому ты настучала – они тебя и освободят.

– Дурак, – прошипела Тамара, – ну, хочешь, поделим деньги на двоих?

– Не люблю делиться, – говорю. – Где ключ от машины?

– Не скажу!

– Ну и ладно. Я так заведу, без ключа…

– Ворюга! Шакал! – завопила Тамара. – По тебе тюрьма плачет!

– А по тебе – бордель, – и я заткнул ей рот подвернувшейся под руку шелковой косынкой. – Ладно, шибко не переживай. Мы только до города доедем, а там я твою тачку брошу. На углу Декабристов и Маркса. Так ментам и скажешь… Ну, пока! И я вышел на крыльцо, где меня уже поджидал встревоженный Сева.

– Ничего, малыш, не пугайся, – сказал я ему. – Садимся в тачку – и рвем когти. Как поют эти розовые девочки: «Нас не догонят!» Он побледнел, но ничего не сказал. И через минуту мы уже мчались по шоссе к городу.

– Машину надо будет вернуть, – тихо сказал вдруг Сева.

– Так точно, товарищ начальник, – кивнул я. – Вернем непременно.

– Мы же не воры? – И он вопросительно посмотрел на меня.

– Мы честные бичи, – сказал я. – Век свободы не видать! Гадом буду! Зуб даю! Мы не воры, Севушка. Мы бродяги-романтики.

И тут он улыбнулся. Беззащитной детской улыбкой. Видно, шутка моя ему понравилась.

Как я и пообещал Тамаре, жигуль мы оставили на углу Маркса и Декабристов, а оттуда направились пешочком в свое убежище, в свое логово, в свою берлогу. На свой родимый чердак.

Когда Сева крепко уснул, свернувшись калачиком и прижавшись спиной к трубе, я выбрался через слуховое окно на крышу и оттуда позвонил по мобильнику своей бывшей жене. Но попал на ее нынешнего супруга, моего друга детства, моего беспощадного палача.