— Видишь ли, нужно съездить в одно место… Тут, неподалеку от Питера. И связаться с одним товарищем… Но, понимаешь, это очень рискованно. За товарищем, кажется, установлена слежка. И лучше тебя никто бы этого дела не сделал…

И он ждет, что ответит Катя: ждет, волнуясь и сам не понимая, почему он так волнуется, и чувствуя, что не может не волноваться.

— Ты пойми правильно, — снова заговаривает он. — Все это совершенно добровольно. Я тебя совсем не понуждаю к этому…

Катя спрашивает просто:

— Когда нужно ехать?

— В субботу.

И она едет, и связывается с этим человеком, и передает ему какой-то пакет, а что в пакете — она и сама не знает. И ей боязно и весело, а когда по возвращении она видит на вокзале в толпе Илью, встречающего ее, все ее недавние страхи разом улетучиваются; и они целый вечер потом не расстаются: бродят вдоль набережной, и Илья рассказывает ей о той великой, необъятной силе, которая где-то там, подспудно, вызревает в недрах России.

И о себе — в первый раз за все их знакомство — он рассказывает Кате все до конца.

…В Питер они с отцом добирались долго и сложно. Где — пешком, прямо босиком по ребристым просмоленным шпалам, — сапоги, связанные веревочкой за ушки, болтались за спиной. Где — в порожнем вагоне товарного поезда: хоть один-два пролета, а все короче путь.

Была ранняя весна, травы уже поднимались обочь железнодорожной насыпи, молодо и звонко лопотали не успевшие пересохнуть ручьи. Небо было спокойное, большое, синее.

В вагоне, усевшись прямо на пол, под которым погромыхивали колеса, отец развязывал котомку:

— Есть, поди, хочешь?

Илья отчаянно мотал головой: сыт. А какое там сыт, живот уже давно подвело от голода. Но у отца в котомке — последняя буханка хлеба, взятого еще из дома, — тяжелого, испеченного в смеси с лебедой и отрубями, да небольшой брус потемневшего прошлогоднего сала, — крупная соль выступила на его кожице.

И Илья, сглотнув слюну, тянет неуверенно:

— Не-ет, батя, я сыт. Утром знаешь как наелся!..

Отец молча раскрывает большой складной нож и режет им — сначала по ломтю хлеба, толстому, потом по пластику сала — тоненькому-претоненькому.

— Ешь, чего уж там. Вот приедем в Питер — пшеничных калачей отъедимся. Там этих калачей знаешь сколько: горы!

Да, калачей были горы. Пышные, с коричневой корочкой, иные присыпанные маком, иные — сахарной пудрой, они лежали в витрине каждой булочной, и самая вывеска у входа в булочную тоже изображала витой калач.

Но у отца не было денег. И не было работы, чтобы появились деньги.

Две недели они вдвоем — высоченного роста, худой и сутулый отец и рядом с ним маленький, щупленький Илья — бродили по чужому, неприветливому, равнодушному городу. Ночевали в подворотнях, под гулкими каменными сводами — до того часа, когда дворники выходят со своими метлами и скребками.

— Ишь, разлеглись тут… Шли бы в ночлежку.

Отец расталкивал Илью, они поднимались и снова шли на поиски заработка.

К концу второй недели отцу все-таки повезло: его взяли в артель каменотесов. Каменотесом отец Ильи никогда не был — он был искусным резчиком по дереву, одним из тех творцов затейливых детских игрушек, которые составили славу всей Вятской губернии. Он мог смастерить крохотную — на ладони уместится — гармошку. Мог вырезать из обыкновенной чурочки диковинных павлинов с пышными хвостами: нажми на штырек — и павлины кланяются друг другу.

А каменотесом он не был. Но ведь не боги горшки обжигают! И он с радостью вошел в артель, половину которой составляли земляки-вятичи с их певучим, неторопливым говорком.

Тогда же они и поселились в одноэтажном домике у Обводного канала: два целковых в месяц — и угол и харч.

А через полгода отца придавило мраморной глыбой, которую они поднимали куда-то на третий этаж. Илье в больнице даже не показали отца:

— Иди-иди, нечего тебе смотреть…

Вскоре после похорон отца Илья устроился в железнодорожные мастерские мальчиком-учеником. Только ненадолго устроился. В первую же получку Илью обсчитали.

Токарь Савельев, старик уже, этакие лохматые брови над колюче-зоркими глазами, взял мастера за грудки:

— Пошто мальца обижаешь? Сирота ведь он! Крест на тебе есть или нет, иродова душа?..

Савельева из мастерских назавтра выгнали. Илью — заодно с ним.

— Ладно, малец. Не пропадем. Плюнь на них, живоглотов, — отрезал Савельев и за руку, будто сына, увел Илью к себе домой, к старухе жене.

Ох и интересный это был дом! Почти каждую субботу здесь, на далекой окраине города, собирался рабочий люд: у всех были свои печали, свой гнев и свое горе. Сидят до утра, табак смолят так, что темно в комнате станет. А Савельев в углу — молча глядит из-под лохматых бровей.

— Ты, Прохор Кузьмич, самый умный промеж нас. Присоветуй, что делать?

Савельев спокойно:

— А что ж, и присоветую…

Книжки читали. Про пауков и про мух, — Илье поначалу странно было: взрослые, а какой чепухой занимаются. Только потом начал понимать, что за пауки и что за мухи.

Там, у Савельева, Илья и услыхал в первый раз фамилию: Ульянов.

— Это знаете какой человек! — басил Савельев. — Скрозь все видит! Вот у него правду и надо искать…

Через три года Илья вступил в социал-демократическую организацию. Рекомендовал его Савельев.

…— Ну, а остальное — армия, фронт, вот это, — Илья глазами показал на пустой рукав, — это ты уже знаешь.

И Катя чувствует, что теперь, после рассказа Ильи, ее с ним связывает нечто большее, чем обыкновенное знакомство.

— Какой ты… — негромко, восторженно говорит она. — Ах, какой ты, Илья!

— Какой? — шутит он. — Человек как человек. Как и все.

— Нет! — убежденно восклицает Катя. — Ты — другой…

А какой — она и сама не знает.

После одного очередного занятия кружка, когда они опять вдвоем возвращались по ночному городу на Васильевский остров, между Ильей и Катей произошел разговор, во многом определивший дальнейшую судьбу девушки.

— Знаешь, Катя, — неожиданно сказал Илья, останавливаясь. — А ведь у меня к тебе еще одно дело. На этот раз особенно важное.

Катя насторожилась. А Илья продолжал вполголоса, хотя переулок, по которому они в это время шли, был совершенно пуст.

— Недавно у меня спросили: кому я доверяю больше других? Ну, короче говоря, кто, по-моему, заслуживает самого большого доверия… Чтобы если тюрьма, испытания — все, а человек этот не сдался бы, не отступил, не предал…

— И что же? — все еще не понимая, зачем ей говорит об этом Илья, произнесла девушка.

— Я назвал тебя, — твердо сказал Илья. Он сделал долгую паузу. — Видишь ли, тут какое дело. Партийная организация дает мне новое поручение. Теперь мы будем видеться совсем редко. А ты должна стать у нас постоянным связным, понимаешь? Связь с организацией. Не сейчас, конечно, не сразу: сначала поосмотришься, узнаешь кое-что. Это очень ответственно: ты многое будешь знать и многим рисковать…

И опять он замолчал.

— Так как же, согласна?

— Конечно!

— Я знал, что ты так ответишь, — с благодарностью произнес Илья. — И вот еще что. Два-три занятия кружка придется провести тебе самой…

Илья сказал об этом просто, как о чем-то будничном, обыкновенном.

— Да ведь я же не справлюсь, Илюша! — испуганно возразила Катя.

— Надо, чтобы кружок даже в эти дни, когда наши связи временно прекратятся, продолжал работать. Девушка ты грамотная, начитанная — справишься. Главное — не робеть! — И пошутил: — У рабочего человека всегда так: глаза боятся, а руки делают… А вопросы на эти занятия мы подберем попроще.

— Да ведь боязно, Илюша, — продолжала колебаться Катя. — Что, кроме меня, никого больше нет разве?..

— Есть у нас нужный человек, — возразил Илья. — Опытный товарищ, знающий. Суровую школу прошел… Но пока что ему здесь, в городе еще нельзя показываться.

Илья объяснил Кате, что старостой в кружке будет по-прежнему оставаться Наташа, и что, если ей, Кате, в эти дни очень понадобится его помощь — в такой работе ведь всякое случается, — пусть она тоже скажет Наташе: та все устроит.